Лунный камень полностью

Господи помилуй! уж это и впрямь был алмаз! почти с яйцо ржанки! Блеск его уподоблялся свету луны во время ущерба. Всматриваясь в глубину камня, вы чувствовали, что его желтоватая пучина неотразимо притягивала ваш взор и затмевала собой все окружающее. Этот алмаз, который легко можно было держать двумя пальцами, казался неизмеримым, бесконечным как само небо. Мы положили его на солнце, притворили ставни, и он странно заблистал в темноте своим лунным сиянием. Не удивительно, что мисс Рэйчел была им очарована, и что кузины ее ахали. Алмаз околдовал даже меня, так что и я, подобно трещоткам, разинул рот и испустил громкое «о-о!» Из всех вас один только мистер Годфрей сохранил свое спокойствие. Держа своих сестер за талии и сострадательно посматривая то на меня, то на алмаз, он произнес наконец:

— А ведь это простой уголь, Бетередж, не более как простой уголь, дружище!

Цель его, вероятно, была научить меня, но он только напомнил мне о забытом обеде, и я заковылял поскорее вниз к своей команде. Я слышал, как мистер Годфрей сказал мне вслед: «Милый, старый Бетередж, я искренно его уважаю!» Удостаивая меня подобным изъявлением дружбы, он в то же время обнимал сестер своих и строил глазки мисс Рэйчел. Поистине неисчерпаемый источник любви! Мистер Франклин в сравнении с ним был настоящий дикарь.

По прошествии получаса, я, по приказанию миледи, явился в ее комнату.

Наш разговор на этот раз был почти повторением моей беседы с мистером Франклином на песках, с тою только разницей, что я ничего не сказал ей о фокусниках, не имея покамест ни малейшего повода тревожить ее на этот счет. Когда аудиенция кончилась, и миледи дала мне позволение удалиться, я мог заметить, по ее лицу, что она истолковала побуждение полковника в самую дурную сторону и втайне порешила воспользоваться первым удобным случаем, чтоб отнять у дочери Лунный камень.

Возвращаясь на свою половину, я повстречал мистера Франклина, который осведомился у меня, не видал ли я кузины его, Рэйчел. И на мой ответ, что я не видал ее, он пожелал узнать, не известно ли мне, по крайней мере, куда девался его двоюродный брат Годфрей? Но я и на это не сумел отвечать ему удовлетворительно, хотя, по правде сказать, мне начинало сдаваться, что двоюродный братец Годфрей был, по всей вероятности, недалеко от своей двоюродной сестрицы Рэйчел. Должно быть, те же подозрения промелькнули и в голове мистера Франклина, потому что он сильно щипнул себя за бороду, ушел в библиотеку и громко хлопнул дверью, предоставляя мне выводить из этого какие угодно заключения.

Затем уже никто не отрывал меня от приготовлений к обеду, пока не наступило наконец время мне самому принарядиться для приема гостей. Не успел я надеть свой белый жилет, как в комнату вбежала Пенелопа с предложением причесать мои жиденькие волосенки и завязать бант моего белого галстуха. Дочь моя была в большом воодушевлении, а я сейчас заметил, что она собирается что-то сообщать мне. Поцеловав меня в лысину, она шепнула мне:

— Новости, батюшка! мисс Рэйчел ему отказала.

— Кому ему? — спросил я.

— Да члену женского комитета, — отвечала Пенелопа. — Прегадкое, а прелукавое существо! Я ненавижу его за то, что он старается оттеснить мистера Франклина!

Если б я мог свободно дохнуть в эту минуту, то, вероятно, не допустил бы Пенелопу выражаться так непристойно о знаменитом филантропе; но дочь моя, как нарочно, повязывала мне в это время галстух, и вся сила ее ненависти к мистеру Годфрею перешла в ее пальцы. В жизнь мою еще никто не душил меня таким образом, и никогда не был я так близок к опасности задохнуться.

— Я сама видела, как он повел ее в цветник, — продолжила Пенелопа, — и, притаившись за остролиственником, стала ждать их возвращения. Отправились-то они под ручку и смеючись, а возвратились уже врознь, нахмуренные, почти не глядя друг на друга, так что не мудрено было догадаться, отчего она поссорились. Уж никогда я так не торжествовала, батюшка, уверяю вас! Нашлась же наконец хоть одна женщина, которая может устоять против мистера Годфрея Абльвайта, и будь я леди, то нашлась бы и другая!

Напрасно хотел я открыть рот, чтобы защитить филантропа. Дочь моя вооружилась теперь головною щеткой, а вся сила чувств ее устремилась на этот предмет. Если вы сами плешивы, читатель, то вы, конечно, поймете, как жестоко она меня исцарапала; если нет, то пропустите эти строки и возблагодарите Бога, что голова ваша еще защищена чем-нибудь от колючей щетины.