Исключая «трещоток», разразившихся громким смехом, остальное общество до того приуныло, что казалось, все готовилась убраться вслед за профессором и вместе с ним взывать из глубины своих могил.
Но довольно о мистере Канди; прочие гости были, каждый по-своему, столько же невыносимы, как и сам доктор. Когда следовало говорить, они молчали, а если и говорили, то совершенно невпопад. Мистер Годфрей, обыкновенно столь красноречивый в публике, теперь решительно не хотел поддерживать разговор. Был ли он сердит или сконфужен, вследствие испытанного им поражения в цветнике, не знаю наверное, только он ограничивался тихою беседой с сидевшею возле него леди. Особа эта была членом его благотворительного комитета, отличалась высокими нравственными убеждениями, красивою обнаженною шеей и необыкновенным пристрастием к шампанскому, — разумеется, крепкому и в большом количестве.
Так как я стоял за буфетом позади их, то могу сказать, что общество много потеряло, не слыхав этого назидательного разговора, отрывки которого я ловил на лету, откупоривая пробки, разрезывая баранину, и прочее, и прочее. Все сообщенное ими друг другу по поводу их общей благотворительности пропало для меня даром. Когда же я улучил удобную минутку, чтоб опять прислушаться к их разговору, она уже давным-давно рассуждала о женщинах заслуживающих, и о женщинах незаслуживающих освобождение из тюрьмы, и вообще распространялась о самых возвышенных предметах. Религия (долетало до меня, меж тем как я откупоривал пробки и разрезывал мясо) есть любовь, а любовь — религия. Земля — это рай, утративший свою первобытную свежесть; а рай — та же земля, только в обновленном виде. На земле, — говорили они, много порочных людей; но для исправления человечества все женщины, имеющие переселиться в вечные обители, составят на небе один обширный и небывалый комитет, члены которого никогда не будут ссориться между собой, а мужчины, в виде бестелесных ангелов, будут слетать на землю, чтоб исполнять их веления. Отлично! восхитительно! И на кой черт мистер Годфрей вздумал утаить такие занимательные вещи от остального общества!
Вы, пожалуй, подумаете, читатель, что мистер Франклин мог бы оживить праздник и сделать вечер приятным для всех? Ничуть не бывало! Хотя он и успел уже поуспокоиться немного, узнав, вероятно через Пенелопу, о приеме, сделанном мистеру Годфрею в цветнике, и вследствие этого был в большом ударе, однако остроумие его на этот раз оказывалось бессильным. В разговорах своих он или нападал на неудачные предметы, или обращался не к тому, к кому бы следовало; кончилось тем, что иных он задел за живое, и всех без исключения озадачил. Это заморское воспитание его, о котором я упоминал выше, эти усвоенные им своеобразные черты французской, немецкой, итальянской национальностей, проявились в самом ярком и поразительном виде за гостеприимным столом миледи.
Что вы скажете например об его блестящем, игривом, чисто-французском остроумии, с которым он старался доказать девствующей тетке фризингальского викария насколько позволительно замужней женщине увлекаться достоинствами постороннего мужчины, или как понравится вам его глубокомысленно чисто немецкий ответ одному из значительных землевладельцев Англии, когда этот великий авторитет по части скотоводства вздумал было щегольнуть перед ним своею опытностию в деле разведения быков? «Опытность тут ровно ничего не значит», — заметил мистер Франклин, уступая на этот раз немецким влияниям, — «вернейшее же средство для успешного разведения быков — это углубиться в самого себя, развить в голове идею образцового быка и затем произвести его». Но этим еще не кончилось. Когда на столе появился сыр и салат, присутствовавший за обедом член нашего графства, с жаром ораторствуя о чрезмерном развитии демократии в Англии, разразился следующими словами:
— Если мы пожертвуем древнейшими и самыми прочными основами нашего общественного быта, мистер Блек, что же у нас останется, я вас спрашиваю, что у нас останется?
И как бы вы думали, что отвечал на это мистер Франклин?
— У нас останутся еще три вещи, сэр, — сказал он, быстро переходя на сторону своих итальянских воззрений, — любовь, музыка и салат.
Казалось, этих выходок было достаточно, чтобы привести в ужас всю публику, но мистер Франклин не пронялся ими. Когда в нем, в свою очередь, заговорил наконец истый англичанин, куда исчез его заграничный лоск, куда девалась его светская мягкость обращения?
Случайно коснувшись медицинской профессии, он так беспощадно осмеял всех докторов, что привел в совершенную ярость маленького, добродушного мистера Канди.
