— Начиная с меня, вероятно, это было известно всем, сэр, — отвечал я. — Слуга Самуил находился вместе со мною в столовой в то время, как зашла речь о выборе места для хранения алмаза в эту ночь. Дочери моей Пенелопе, как она уже докладывала вам, это также было известно. А остальные слуги могли или узнать об этом через мою дочь и Самуила, или сами услыхать этот разговор через боковую дверь столовой, которая, быть может, была отворена в эту минуту около задней лестницы. Во всяком случае, я никак не мог поручиться, чтобы в доме не было известно всем и каждому, куда мисс Рэйчел собиралась спрятать свой алмаз.
Так как надзиратель нашел, что ответ мой представлял слишком обширное поле для его догадок, то чтобы не затеряться на нем, он попытался несколько сжать его расспросами о личности ваших слуг.
Мне тотчас же пришла в голову Розанна Сперман, но было бы неуместно и жестоко с моей стороны возбуждать подозрение надзирателя против бедной девушки, в честности которой я не имел ни малейшего повода усомниться с тех пор, как она поступила к нам в услужение. Рекомендуя ее миледи, надзирательница исправительного дома прибавляла, что Розанна искренно раскаялась и заслуживает теперь полного доверия. Вот если бы мистер Сигрев сам возымел против нее подозрения, тогда, и только тогда, обязан бы я был рассказать ему, каким образом попала она в ваш дом.
— Все наши слуги имеют отличные аттестаты, — сказал я, — и все они достойны доверия своей госпожи.
После такого ответа мистеру Сигреву ничего более не оставалось делать, как самому ознакомиться с репутацией нашей прислуги.
Все они были поочередно подвергнуты допросу, и все отвечали, что ничего не могут сообщить ему; причем женщины не ограничились одними прямыми ответами, но наговорили иного лишнего и неприятного по поводу секвестра, наложенного на их комнаты. Когда все были снова отпущены вниз, надзиратель опять позвал Пенелопу и вторично допросил ее.
Маленькая вспышка моей дочери в будуаре и поспешность, с которою она вообразила себя заподозренною в покраже, казалось, произвела невыгодное впечатление на надзирателя Сигрева. Сверх того, ему очевидно запало на ум и то обстоятельство, что она последняя видела в этот вечер алмаз. По окончании второго допроса, дочь моя вернулась ко мне разогорченною донельзя. Сомневаться долее было невозможно. Надзиратель только что не назвал ее в глаза воровкой. Мне не верилось (глядя на него с точки зрение мистера Франклина), чтоб он был действительно такой осел. Однако, не взводя на дочь мою прямых обвинений, он все-таки посматривал на нее не совсем-то благоприятным оком. Я старался успокоить бедную Пенелопу и уверить ее, что подозрение эти были слишком забавны, чтобы придавать им серьезное значение. Да и в самом деле это было так. А между тем в душе я, и сам был настолько глуп, что обижался, кажется, не менее Пенелопы. Да коли хотите, оно и было чем обидеться. Девка моя забилась в уголок и сидела там как убитая, закрыв лицо передником. Вы скажете, пожалуй, читатель, что это было весьма глупо с ее стороны, и что ей следовало бы подождать официального обвинения. Как человек прямого и ровного характера, я готов согласиться с вами. Однако все-таки надзирателю не мешало бы вспомнить… ну, да не скажу, что именно не мешало бы ему вспомнить. Черт бы его побрал совсем!
Следующий и окончательный шаг в предпринятых розысках довел дела, как говорится, до кризиса. Надзиратель имел с моею госпожой свидание (при котором присутствовал и я); объявил ей, что алмаз, по всей вероятности, похищен кем-нибудь из домашних, и просил для себя и для своих помощников позволение немедленно обыскать комнаты и сундуки прислуги. Наша добрая госпожа, как женщина великодушная и благовоспитанная, — отвечала, что не позволит обходиться с своими служителями как с ворами.
— Никогда не решусь я, — сказала она, — отплатить неблагодарностию за усердие моих преданных слуг.
После такого ответа надзиратель стал откланиваться, бросив в мою сторону взгляд, который ясно говорил: «Зачем было звать меня, коли вы связываете мне руки?» Как глава прислуги, я тотчас же почувствовал, что справедливость обязывает вас всех не злоупотреблять великодушием вашей госпожи.
— Мы весьма признательны миледи, — сказал я, — но просим позволения исполнить все по закону и сами отдаем ваши ключи. Если Габриель Бетередж первый покажет пример, — сказал я, останавливая у двери мистера Сигрева, — то вся прислуга поступит также. За это я ручаюсь. Вот вам прежде всего мои собственные ключи!
Миледи взяла меня за руку и со слезами на глазах благодарила за этот поступок. Боже! чего бы не дал я в эту минуту за позволение поколотить надзирателя Сигрева!
Остальные слуги, как я и ожидал, последовали моему примеру, и хотя не совсем охотно, однако решились действовать заодно со мной. Нужно было видеть женщин в то время, когда полицейские рылись в их сундуках. Кухарка так смотрела на надзирателя, как будто ей хотелось посадить, его в печь живого, а остальные женщины словно готовились проглотить его, как только он поджарится.
