Такой взгляд на дело (который и мне самому показался после некоторого размышления правдоподобным), по-видимому, успокоил мистера Франклина: он сложил свою телеграмму и покончил свои разговор со мной. Отправляясь на конюшню, чтобы распорядиться насчет шарабана, я заглянул в людскую, где в это время обедала прислуга. Розанны Сперман не было за столом. Спросив о ней, я узнал, что она внезапно занемогла и лежит наверху в своей комнате.
— Странно! — сказал я, уходя. — Я видел ее недавно совершенно здоровою.
Пенелопа вышла за мной из людской.
— Не говорите этого при всех, батюшка, — сказала она. — Вы этим еще более вооружите прислугу против Розанны. Бедняжка изнывает от любви к мистеру Франклину Блеку.
После такого открытия, поведение девушки представлялось уже совсем в ином свете. Если Пенелопа не ошибалась, то можно было следующим образом растолковать странные слова и поступки Розанны: сама не думая о своих словах, она старалась только вовлечь как-нибудь в разговор мистера Франклина. Если подобное истолкование было справедливо, то с помощью его можно было, пожалуй, объяснить и ее самодовольный вид при встрече со мной в прихожей. Хотя мистер Франклин сказал с ней не более трех слов, однако, во всяком случае, цель ее была достигнута: он говорил с ней. Затем я отправился самолично наблюдать, как запрягали пони.
Для человека, подобно мне опутанного дьявольскою сетью всевозможных тайн и сомнений, право, утешительно было видеть как пряжки и ремни упряжи понимали друг друга. Глядя на пони, стоявшего в оглоблях шарабана, можно было, по крайней мере, оказать себе: это факт, не подлежащий ни малейшему сомнению. А такие отрадные явления, доложу вам, становилась редкою и непривычною роскошью в вашем доме.
Подъезжая в шарабане к главному подъезду, я увидел не только мистера Франклина, но и мистера Годфрея, и надзирателя Сигрева, ожидавших меня на крыльце.
Размышление господина надзирателя (после неудачной попытки его найти алмаз в комнатах или сундуках прислуги) привели его к совершенно новому заключению. Оставаясь при прежнем убеждении, что алмаз похищен кем-нибудь из домашних, наш опытный служака пришел теперь к той мысли, что вор (надзиратель имел осторожность не назвать бедной Пенелопы по имени) действовал сообща с индийцами; вследствие чего он и предложил перевести следствие в фразингальскую тюрьму, куда посажены были фокусники. Узнав об этом новом намерении, мистер Франклин вызвался свести надзирателя в город, решив, что оттуда можно так же легко отправить телеграмму в Лондон, как и со станции железной дороги. Мистер Годфрей, не терявший своей благоговейной веры в мистера Сигрева и в высшей степени заинтересованный следствием над индийцами, просил позволения сопровождать надзирателя в Фризингалл. Один из полицейских помощников оставлен был в доме, для какого-либо непредвиденного случая, а другой взят был надзирателем в город. Таким образом, все четыре места шарабана была заняты.
Пред тем, как садиться в экипаж, мистер Франклин отвел меня на несколько шагов в сторону, чтобы никто не мог вас слышать.
— Я подожду телеграфировать в Лондон, — сказал он, — пока не увижу, что выйдет из допроса индийцев. Мое внутреннее убеждение говорит мне, что этот пустоголовый надзиратель ни на шаг не подвинул дела и просто старается только выиграть время. Предположение его, будто кто-нибудь из слуг находится в заговоре с индийцами, по моему мнению, сущий вздор. Стерегите-ка получше дом до моего возвращения, Бетередж, и попробуйте попытать Розанну Сперман. Я не требую, чтобы вы прибегали к средствам унизительным для вашего достоинства или жестоким относительно самой девушки, но только прошу вас усилить вашу обычную бдительность. Мы найдем, чем объяснить это в глазах тетушки, только не забывайте, что это дело более важное, чем вы, может быть, предполагаете.
— Еще бы не важное, сэр, когда дело идет о двадцати тысячах фунтов стерлингов, — сказал я, думая о стоимости алмаза.
— Дело идет о том, чтоб успокоить Рэйчел, — серьезно отвечал Франклин. — Я очень тревожусь за нее.
Сказав это, он внезапно отошел от меня, чтобы разом положить конец нашему разговору. Я, казалось, понял его мысль; дальнейшие разглагольствование могло бы выдать мне тайну, сообщенную ему мисс Рэйчел на террасе.
Затем они отправились в Фризингалл. Я был готов, в интересах самой Розанны, поговорить с ней наедине, но удобный случай как нарочно не представлялся. Она только к чаю сошла вниз и была в таком ненормальном, возбужденном состоянии духа, что с ней сделался истерический припадок; ей дали, по приказанию миледи, понюхать эфиру и послали снова наверх.
