Но в пятницу вечером ему необходимо было вернуться в город, чтобы в субботу утром присутствовать на заседании женского благотворительного комитета, нуждавшегося в его советах по поводу какого-то серьезного затруднения.
Когда наступило время для приезда пристава, я пошел дожидаться его у ворот.
В ту минуту как я подходил к квартире привратника, к воротам подъехал извозчичий кабриолет, из которого вышел пожилой седоватый человек, до такой степени худой и изможденный, что на всем теле его, казалось, не было ни одного унца мяса. Это были кости, обтянутые кожей и одетые в приличное черное платье с белым галстухом. Лицо его было остро как топор, а кожа суха и желта как поблекший осенний лист. Его светло-серые стального цвета глаза производили странное, а вместе с тем неприятное впечатление. Вы как будто читали в них, что он предполагал найти в вас гораздо более, нежели нашел. Походка его была медленная; голос меланхолический, а длинные сухощавые пальцы была загнуты крючком наподобие когтей. Его можно было принять за пастора или подрядчика погребальных процессий, словом, за кого хотите, только не за полицейского чиновника. Лица, более противоположного надзирателю Сигреву и менее утешительного для людей огорченных, трудно было бы отыскать, за это я мог поручиться.
— Не здесь ли живет леди Вериндер? — спросил он.
— Точно так, сэр.
— Я пристав Кофф.
— Не угодно ли вам за мной пожаловать, сэр?
Провожая его к дому, я сообщил ему о своем имени и положении в семействе, чтобы развязать ему язык насчет дела, по которому вызывала его моя госпожа. Однако о деле-то он и не заикнулся. Он похвалил местность, — заметил, что морской воздух отличался весьма приятною свежестью. А я в это время ломал голову, спрашивая себя, чем мог знаменитый Кофф заслужить такую громкую репутацию. Таким образом мы дошли до дому в настроении двух незнакомых особ, в первый раз в жизни посаженных на одну цепь. Спросив о миледи и узнав, что она прогуливается по оранжереям, мы отправились в нижний сад и послали слугу предупредить ее о приезде пристава.
Покамест мы ждали возвращения слуги, пристав Кофф бросил взгляд налево, за зеленую арку, обвитую вечнозелеными растениями, увидал сквозь нее нашу розовую плантацию и прямо направил к ней свои шаги, между тем как на лице его впервые отразилось нечто похожее на интерес. К удивлению садовника и к моему полному отвращению, этот знаменитый полисмен оказался настоящим мудрецом в бесполезном искусстве разведение роз.
— Славное выбрали вы для них местечко, на юг и на юго-запад, — сказал пристав, качая своею седоватою годовой, и меланхолический голос его зазвучал удовольствием — Вот настоящая планировка для розовых кустов — клумбы, расположенные кругами, обнесенные квадратами. Так, так, а между вами дорожки. Но для чего они из гравеля? Засейте их лучше газоном, господин садовник, гравель не годится для ваших роз. О, какая очаровательная группа белых и красных роз! Неправда ли, какое милое сочетание цветов? А вот белая мускатная роза, мистер Бетередж, наша старинная английская роза, которою можно любоваться наряду с лучшими и новейшими сортами. Ох, ты моя миленькая! — сказал пристав, нежно лаская мускатную розу своими иссохшими пальцами и разговаривая с нею как с ребенком.
Более деликатного человека для разыскания алмаза мисс Рэйчел и для открытия вора поистине нельзя было придумать!
— Вы, кажется, очень любите розы, пристав? — спросил я.
— У меня слишком мало времени, чтобы тратить его на какие бы то ни было забавы, — отвечал пристав Кофф. — Но когда случается, и у меня свободная минутка, мистер Бетередж, то я почти всегда посвящаю ее моим любимицам. Я взрос между ними в питомнике отца моего, и если удастся, то с ними же проведу и остаток дней моих. Да, коли угодно будет Богу, я думаю не нынче — завтра совсем отказаться от поимки воров и начать ухаживать за розами. Но дорожки в моем садике будут непременно зеленые, господин садовник, — сказал пристав, на которого наш гравель, очевидно, произвел самое невыгодное впечатление.
— А ведь, смею сказать, для человека вашей профессии это довольно странные вкусы, сэр, — решился я заметить.
— Если вы оглянетесь кругом себя (чего однако многие не делают), — сказал пристав Кофф, — то вы заметите, что в большинстве случаев врожденные наклонности человека бывают диаметрально противоположны его официальным занятиям. Найдите мне две вещи более неподходящие друг к другу, чем роза и вор, и я постараюсь изменить свои вкусы, если только не ушло время. Я вижу, что вы употребляете дамасскую розу, господин садовник, как красивую подставку для более нежных и мелких сортов. Я и сам того же мнения. А кто эта леди, которая идет сюда? Вероятно, леди Вериндер.
Пристав увидал ее, прежде чем я или садовник успели заметить, несмотря на то, что он не знал, а мы оба знали, с какой стороны должна была придти она, из чего я вывел заключение, что пристав был гораздо шустрее нежели, это казалось с первого взгляда.
