Я поместился в уголке, выжидая каким образом доберется мистер Кофф до разговора о Розанне Спермин. Окольные пути, которыми он любил приступать к делу, — оказались на этот раз извилистее, чем когда-либо. Каким образом добрался он до своего предмета, я решительно не сумел бы передать этого ни тогда, ни теперь. Знаю только, что начав с королевской фамилии, первых методистов и цены на рыбу, он постепенно перешел (в самом заунывном, минорном тоне) к пропаже алмаза, к злобе нашей старшей служанки, и вообще к жестоким интригам всей женской прислуги против Розанны Сперман. Вслед затем он упомянул, что предпринятое им в настоящее время следствие клонится не только к тому, чтоб отыскать алмаз, но также, а к тому, чтоб оправдать Розанну от несправедливых подозрений ее недоброжелателей. Словом, не прошло и четверти часа со времени нашего появления в хижине, как добрая мистрис Иолланд успела уже убедить себя, что говорит с лучшим другом Розанны, и усердно приглашала пристава Коффа, для подкрепления желудка и бодрости своего духа отведать ее голландского джина.
Твердо убежденный, что пристав попусту тратит свои слова с мистрис Иолланд, я не менее того наслаждался их беседой, как драматическим представлением.
Великий Кофф выказал при этом случае необыкновенное терпение; он всячески пытал свое счастие, пуская заряд за зарядом, в надежде, не попадет ли хоть один из них в цель. Однако, как он ни ухитрялся, дело Розанны от этого не пострадало, а выиграло, даром что мистрис Иолланд болтала без малейшей осторожности. Наконец, когда, взглянув на часы, мы встали, чтобы проститься с доброю хозяйкой, мистер Кофф нанес последний, решительный удар.
— Теперь пора пожелать вам спокойной ночи, сударыня, — сказал пристав. — Но мне хотелось бы уверить вас напрощаньи, что в вашем покорном слуге вы видите искреннего доброжелателя Розанны Сперман. К сожалению, должно сознаться, что ей никогда не повезет в этом доме; и потому лучше было бы, если б они вовсе его оставила.
— Благослови вас Бог! — воскликнула мистрис Иолланд, — ведь она и впрямь
Розанна Сперман собирается уходить от нас. Услышав это, я навострил уши. Что ни говорите, а мне казалось весьма странным, что решаясь за подобный поступок, она не предупредила о нем ни меня, ни миледи. Вот оказия, подумал я, видно и в самом деле последний выстрел пристава метко попал в цель! Я снова начал размышлять о том, действительно ли мое участие в розысках было так безвредно, как мне казалось. Должность пристава, быть может, обязывала его мистифировать честную женщину, опутывая ее непроницаемою сетью лжи; что же до меня касается, то я, как добрый протестант, должен был понимать, что дьявол есть отец лжи, и что предаваясь лжи, мы предаем себя в руки дьявола. Почуяв в воздухе что-то недоброе, я попробовал было увести как-нибудь пристава Коффа. Но он тотчас же уселся и попросил еще рюмочку из голландской бутылки, а мистрис Иолланд, заняв место насупротив его, опять принялась потчевать гостя. Чувствуя величайшую неловкость, я объявил им, что ухожу домой; и уже направился было к дверям, однако уйти все-таки не имел духу.
— Так она собирается оставить это место? — сказал пристав. — Но куда же она себя денет? Жалко мне ее, бедняжку, жалко! Ведь у нее в целом мире нет друзей, кроме вас, да меня.
— Ну, этого нельзя сказать! — отвечала мистрис Иолланд. — Сегодня вечером, как я уже вам докладывала, она приходила посидеть с нами, а поговорив немного со мной и Люси, просила позволение пойти наверх в комнату моей дочери. Это единственная комната, где у нас водятся чернила и перья. «Мне нужно написать письмо к другу, — сказала она, — а дома не удастся этого сделать, потому что наши любопытные горничные то и дело заглядывают в комнату». Уж кому писала она это письмо, сказать вам точно не умею; а судя по употребленному ею на то времени, должно полагать, что письмо было смертельно длинно. Когда она сошла вниз, я предложила ей почтовую марку; но письма в ее руках не оказалось, и марки она не приняла. Ведь вам, я думаю, известно, как скрытна, бедняжка, насчет себя и своих действий. Тем не менее, я положительно знаю, что у нее есть друг и к нему-то, как я полагаю, она и отправится.
— И скоро? — спросил пристав.
— При первой возможности, — отвечала мистрис Иолланд.
Я решительно воротился. В качестве главного дворецкого и распорядителя в доме госпожа моей, я никак не мог допустить, чтобы в моем присутствии позволяла себе так свободно рассуждать, оставит ли нас ваша, вторая горничная или нет.
— Не ошибаетесь ли вы насчет Розанны Сперман? — спросил я. — Если б она действительно собиралась отойти от нас, то прежде всего, вероятно, заявила бы об этом
