— А
— И вы действительно так думаете, сэр? — спросила мистрис Иолланд, с неожиданно просиявшим лицом…
— К чему же мне вас обманывать, сударыня? — отвечал пристав. — Да вот спросите хоть у мистера Бетереджа.
Что было пользы спрашивать у
— Провал их возьми, эти деньги! — внезапно воскликнула мистрис Иолланд, теряя всякую власть над собой; и накинувшись на серебро, она поспешно сунула его в свой карман. — Право, зло разбирает, глядя, как тут же у тебя под боком лежат деньги и никто не хочет ими пользоваться, — продолжила безрассудная женщина, с шумом, кидаясь на свое место и бросая на пристава взгляд, ясно говоривший: теперь, когда они опять попали в мой карман, попробуй-ка их достать оттуда, коли сумеешь!
На этот раз я не только направился к дверям, но и в самом деле вышел за порог. Объясняйте это как умеете, только я испытывал ощущение смертельной обиды со стороны пристава и мистрис Иолланд. Не успел я пройти по деревне и трех шагов, как уже пристав нагнал меня.
— Спасибо вам за знакомство, мистер Бетередж, — сказал он. — Я обязан жене рыбака совершенно новым, еще неизвестным мне доселе ощущением: мистрис Иолланд сбила меня с толку.
На языке моем уже вертелся резкий ответ, по той причине, что будучи зол на самого себя, я был озлоблен и против пристава. Но услышав такое признание, я внутренно возрадовался, в надежде, что вред, причиненный мной Розанне еще, быть может, не слишком важен. Однако благоразумное молчание сковало мои уста, и я ждал, что скажет он дальше.
— Да, — продолжал пристав, как бы насквозь читая мои мысли. — При вашем сочувствии к судьбе Розанны, мистер Бетередж, вас должно радовать одно обстоятельство: что вы не только не навели меня на след, но напротив содействовали тому, чтоб я потерял его. Нынешние маневры девушки ясны как день. Сделав из двух цепей одну, она привязала один конец к крышке жестяного ящика, спустила ящик в воду или в песчаную зыбь, а другой конец цепи прикрепила под скалой, в каком-нибудь потаенном, только ей одной известном месте. На этом якоре ящик провисит до окончания настоящего следствия; когда же оно кончится, Розанна улучит удобную минуту и придет украдкой вытащить его из этого потаенного хранилища. До сих пор план действий ее совершенно ясен. Но вот в чем тайна, — продолжил пристав, а голос его впервые зазвучал нетерпением — какую чертовщину упрятала она в жестяной ящик?
В уме моем тотчас же промелькнуло: да верно Лунный камень! но я ограничился только вопросом:
— Неужто не догадываетесь?
— Нет, это не алмаз, — отвечал пристав. — Коли Розанна Сперман спрятала туда алмаз, то наплюйте тогда на мою опытность.
При этих словах проклятая следственная горячка воспылала во мне с новою силой. Увлеченный желанием разъяснить эту мудреную загадку, я позабылся, и опрометчиво спросил у пристава:
— Уж не запачканное ли платье?
Пристав Кофф остановился как вкопанный и положил в темноте свою руку на мое плечо.
— Может ли снова вынырнуть когда-нибудь на поверхность то, что попало однажды в вашу песчаную зыбь? — спросил он.
— Никогда, — отвечал я. — Зыбучие пески всасывают в себя без различия и легкие предметы, и тяжелые, но ничего не возвращают назад.
— Об это известно Розанне Сперман?
— Столько же, сколько и мне.
— В таком случае, — сказал пристав, — отчего бы ей не привязать к испачканному платью камни и не бросить его прямо в пески? Прятать его, по-видимому, не было ни малейшей причины, а между тем она его спрятала, это несомненно. Еще один вопрос, — продолжил пристав, снова пускаясь в путь, — какого рода эта одежда: кофта ли, юбка ли, или другая какая-нибудь вещь, которую ей необходимо сберечь во что бы то ни стало? Если ничто не помешает мне до тех пор, мистер Бетередж, то я завтра же отправлюсь в Фризингалл, чтобы разведать какие материалы покупала она в городе для этой новой одежды. Конечно, при настоящем положении дед покидать дом не совсем безопасно, однако еще опаснее идти вперед с завязанными глазами. Не сетуйте на меня за мою раздражительность, мистер Бетередж; признаюсь, я упал в моих собственных глазах, с тех пор как позволил Розанне Сперман провести меня!
Прислуга ужинала, когда мы возвратились домой. Первое лицо, попавшееся нам на переднем дворе, был тот самый полисмен, которого надзиратель Сигрев оставил в распоряжение пристава Коффа. Пристав спросил у него, возвратилась ли Розанна? — Да, — отвечал полисмен. — Давно ли? — С час тому назад. — Что она делала это время? — она входила наверх, чтобы снять свою шляпку и плащ, а теперь преспокойно ужинает с остальною прислугой.
