«Зачем уносить его от матери? Не позволили ей даже покормить», – вопросы не давали Морену покоя. Дождавшись, когда повитуха уйдёт подальше, он последовал за ней. Куцик нагнал его скоро, занял привычное место на плече. Больше Морен не таился, вспомнив, что женщина слепа, но следил за каждым своим шагом, чтобы шорох листвы под ногами не выдал его.
«Если, конечно, можно что-то услыхать за детским криком».
Женщина с ребёнком вышла за пределы деревни и направилась в лес. По мере того как она уходила всё дальше, младенец успокаивался и вскоре перестал плакать, согревшись на руках повитухи. В чаще она держалась уже не столь уверенно: то и дело хваталась за деревья, наскоро ощупывала их и неизменно находила вырезанный на коре глаз, перечёркнутый двумя линиями. Видать, именно он указывал верный путь, и лесные препятствия не были ей страшны. Хоть и осторожничала, повитуха точно знала, куда и как ступать, верно, уже не раз проходила этой дорогой.
Морен крался за ней, и даже Куцик вёл себя тихо, будто понимал, что нельзя выдавать их. А женщина вышла к широкой поляне и большому древу на ней – могучему раскидистому дубу, чьи ветви затмевали небо и у корней которого их уже ждал Веслав с двумя парнями. Подле него на возвышении из насыпи лежал плоский камень в тёмных засохших пятнах – Морен не сомневался, тот обагрён кровью. Уж очень сильно он походил на постамент или алтарь, на котором надлежало принести в жертву агнца. А земля вокруг была усыпана множеством костей, белёсых от времени, порой раздробленных и переломанных. Местами в траве и корнях виднелись человеческие черепа. Не один и далеко не дюжина нашли здесь свою смерть.
«Да они рехнулись!» – вспыхнуло в голове Морена, когда он разглядел, куда именно принесли новорождённого.
Младенца положили на заляпанный кровью камень, и Веслав склонился над ним. Осторожно, по-отечески нежно он ощупал личико ребёнка. Тот снова захныкал, завозился в пелёнке, попытался выпутаться. Веслав улыбнулся ему, протянул руку одному из парней, щёлкнул пальцами, и тот вложил в его ладонь железную ложку. Морен терпел ровно до момента, пока Веслав не поднёс инструмент к глазкам новорождённого. Вытащив меч, он с шумом раздвинул ветви кустарника и вышел из укрытия, наступив на череп и кости под ногами, – раздался звонкий хруст. Повитуха вскрикнула, отшатнулась в ужасе, прижалась к парням, младенец залился слезами. Но Веслав остался спокоен, даже когда Морен приставил остриё клинка к его груди.
– Я направил на вас меч. Объясните, что вы задумали. Почему здесь, а не в доме матери?
– А, наш гость, – протянул Веслав, ничуть не испугавшись. – Вы как раз вовремя. А я-то думал, почему мы не нашли вас в постели.
– Вы меня искали? Зачем?
Куцик издал громкий вопль, подражая сороке, и спорхнул с его плеча. Кто-то подошёл сзади, и не успел Морен сообразить, как тяжёлый камень рухнул ему на голову. Боль ослепила, заставила пошатнуться, и деревенские парни тут же схватили его за руки. В ушах стоял гул, к горлу подступила тошнота, всё шло кругом, но Морен разобрал, словно сквозь толщу воды, голос Веслава:
– Осторожнее, олухи! Хотите его убить?!
Кажется, Веслав кричал, но Морену чудилось, что он шепчет. Сознание уплывало, и он держался за него из последних сил, но… проиграл.
Он будто то и дело просыпался и вновь проваливался в забытьё. Вот он очнулся, едва разлепил отяжелевшие веки, увидел и почувствовал, как его приволокли и прислонили спиной к дубу, и провалился в темноту. Вот голова прояснилась, покачивающаяся, словно на волнах, картинка перед глазами выровнялась, и он ощутил, как руки туго связывают за спиной верёвками, а затем мир померк и веки сомкнулись вновь. Это было похоже на борьбу со сном, только сопровождалось тошнотой и головокружением.
В следующий раз из забытья его вывел крик младенца. Морен попробовал пошевелить губами, произнести: «Не надо», но своего голоса так и не услышал. Темнота поборола его, утянула за собой. Сколько прошло времени, прежде чем он окончательно пришёл в себя, Морен не знал. Но солнце ещё не встало, ночь по-прежнему была темна, а Веслав так и остался подле него, дожидаться пробуждения. Все прочие ушли, ребёнка забрали. На алтаре виднелись лишь кровь и пара голубых глазок, уже привлёкшая мух.
– Очнулись? Ну наконец-то… – произнёс Веслав, и впору было поверить, что беспокойство и забота искренне звучали в его голосе. – Я уж думал, мальчики перестарались. У вас пошла кровь, но я обработал рану.
– Зачем? – хрипя и не узнавая свой голос, спросил Морен.
Тошнота всё ещё одолевала его, но была уже не столь сильной.
– Зачем что? Помог вам? Вы должны оставаться живы, таково правило. Не я его придумал.
– А кто тогда?
– Бог. Тот, кто оберегает и защищает нас. От зверей, нечисти… и тварей в человечьей шкуре. А взамен – сущая малость.
Он указал раскрытой ладонью на окровавленный алтарь и то немногое, что лежало на нём.
– Зачем… они ему? – с усилием, борясь с недомоганием, вымолвил Морен.
