Морен не совсем понял, что́ она хочет сделать, но по привычке кивнул, не сразу вспоминая, что Вея не увидит этот жест. Лишь по её заминке он понял, в чём дело, и дал разрешение вслух. Только тогда она позволила себе дотронуться до его лица.
Но руки её замерли, когда кончики пальцев ощупали шероховатую ткань, и прозвучал вопрос:
– Что это?
– Маска.
– В нашей деревне нет зрячих. Здесь вам не от кого прятаться и ни к чему её носить.
Но Морен промолчал на это. Не дождавшись ответа, Вея мягко огладила его щёку, провела подушечками пальцев ниже и выше, изучая черты лица – брови, ресницы, горбинку носа… Но когда она коснулась губ, Морен поймал её руку и отвёл от своего лица.
– Достаточно.
– Вам неприятно?
– Это ни к чему.
Оба замолчали. Смущённая Вея не находила слов, возможно, также испытывая неловкость. В тишине Морен различил, что музыка таки прекратила звучать и по деревне пронёсся очередной вопль измученной родами женщины.
– Мне нужно идти, – забормотала Вея. – Когда Весела родит, я должна быть рядом, вдруг нужна будет моя помощь. Вы останетесь?
– Нет, – без заминки ответил Морен.
Вея распахнула губы, поражённая его ответом, но новый крик заставил её замотать головой, не тратя время на уговоры.
– Прошу, останьтесь. Утром уедете. А мне бежать надо.
И она выпорхнула за порог прежде, чем Морен сказал хоть слово. Проводив её взглядом, он подошёл к столу и взял в руки кувшин, до краёв наполненный чистой прозрачной водой. На поверхности плавала веточка черёмухи, и ничто не указывало на наличие иных трав. Лишь вглядевшись, Морен различил серебряник с дроздом, лежащий на самом дне кувшина.
«То ли воду очищают, то ли нечисть отгоняют… Работает в любом случае», – хмыкнув, он отставил кувшин подальше и поспешил во двор.
Его конь мирно ждал в стойле и жевал сухую траву, которой ему нарвали в округе. Куцик, нахохленный, сидел тут же на жерди и при виде хозяина широко распахнул крылья, гаркнув на него, как ворона. Морен шикнул в ответ и добавил шёпотом:
– Не выдавай себя. Делай вид, что тебя здесь нет.
Куцик промолчал, и Морен счёл это хорошим знаком. То и дело оглядываясь, дабы убедиться, что поблизости нет никого, кто мог бы следить за ним, он проверил седельные сумки. И нисколько не удивился, что бурдюк с водой исчез без следа.
«Нужно уезжать отсюда», – сделал он очевидный, как ему самому казалось, вывод. Жажда ощущалась уже нестерпимой, в горле всё ещё саднило после глотка отвара с серебром, телесное недомогание нервировало и раздражало. С досады хотелось застонать, но и этого он себе позволить не мог.
Достав из сумки кусок вяленого мяса, он отдал его Куцику, а сам принялся размышлять. Все его вещи при нём, он может просто отвязать коня, вывести его из стойла и уехать. Да, путь через тёмный лес в ночи непростой и опасный, но как быть со зверьём и проклятыми, он хорошо знал. А вот что делать с жителями деревеньки, затеявшими недоброе? Не в его правилах причинять вред людям и тем более убивать их, так что казалось разумным просто свалить отсюда подобру-поздорову.
«Но в скором времени на моём месте окажется другой путник, и что тогда будет с ним? Не верю я, что Вея случайно оказалась на той дороге, и не верю, что из простого гостеприимства меня удержать пытаются. Что-то здесь происходит, неясно только, дурное или чуднóе», – мысли эти остановили, когда он почти решился уехать. Едва слышно выругавшись себе под нос, Морен покинул стойло и окольными путями направился в сторону постройки, откуда ещё доносился голос роженицы. Он хотел своими глазами увидеть, как лишают зрения новорождённых детей.
«В доме для гостей ночевать точно нельзя».
Куцик, оставленный в стойле, не послушался и увязался следом. Морен видел, как он перелетает с ветки на ветку, с конька на ставень, всё время оставаясь рядом. Уже стояла глубокая ночь, люди потушили факелы и разбрелись по домам, погрузив общину во тьму и тишь, только дым от трав ещё стелился поволокой по тропинкам меж дворов. И лишь в одной избе стояли шум, причитания и уговоры, заглушаемые плачем и стонами да криками боли.
Морен не стал заглядывать в окна, притаился под ними и слушал. Куцик опустился на его колено и распушил перья, будто ему всё это не нравилось, и Морен отлично его понимал.
Голос роженицы вдруг оборвался, перейдя в задушенные, тяжёлые, громкие вздохи, будто она хватала воздух пересохшими ртом и горлом. И тут раздался пронзительный, разрывающий уши голодный ор младенца, знаменующий начало новой жизни. Женщины в доме залепетали наперебой, заспорили, но Морен не мог разобрать слов. Не сразу он разобрал и что детский плач становится громче, словно приближается к нему. Он спешно поднялся и отступил за угол, на время позабыв, что прятаться не имеет смысла. А выглянув, увидал, как женщина в окровавленных одеждах несёт куда-то визжащий свёрток.
