Мокубэй всегда был одет в чёрное кимоно хабутаэ из дорогой шёлковой ткани. Это было похоже на роскошь, но некоторые говорили, что так даже экономнее. По их словам, он, человек всё же молодой, хотя и понимал всю прелесть желания иметь более скромное кимоно, но, до того как надеть хабутаэ, перепробовал множество дел. Эти слова вполне подходят для того, чтобы написать художественное произведение. Какое лучше всего – я представляю себе, хотя и туманно, но, прежде чем отправиться в путь навстречу этой идее, мне бы всё-таки хотелось испробовать и другие маршруты. Чем довольствоваться лёгкой добычей, я бы предпочёл положиться на молодёжь. Может быть, успокоить себя этим не столь уж похвально, ведь я всё-таки сын греха.
Если хочешь изобразить страстную любовь мужчины и женщины, то без рассказа об их физической близости не обойтись. Однако должностные лица запрещают это. Поэтому писатель в своём рассказе вынужден идти окольным путём, скрашивая детали и многое скрывая. «Цзинь, Пин, Мэй» – это роман о не имеющей себе равной во все времена страстной любви, и о физической близости в нём рассказывается откровенно, без всякого стеснения. Если бы должностные лица были не так придирчивы, появились бы, несомненно, романы, пусть и не столь откровенные, но гораздо глубже, чем сейчас, изображающие страстную любовь.
В Европе, как и следовало ожидать, существуют романы, подобные «Цзинь, Пин, Мэй». Однако «Афродита» Пьера Луи по сравнению с ним просто детская игрушка, но, правда, в предисловии к «Афродите» как бы повешена вывеска: «Гедонизм», – так что сравнивать эти два романа некорректно.
Глядя на бамбуковую рощу на горе за домом, видишь её густую зелень, выделяющуюся на фоне тёмных криптомерий и кипарисов. Это как бы их оперение. Мне даже про себя не хочется называть её мрачными бамбуковыми зарослями, которые можно увидеть в глубине леса. Когда ветер колышет бамбук, китайцы говорят: «Бамбук смеётся». Я видел бамбук и в ветреные дни, но у меня не появилось желания употреблять такое выражение. Когда я выхожу из дому вечером и уже спустился густой туман, всё кажется тускло-тёмным, похожим на заурядную картину южнокитайской школы живописи нанга. А вот войдя в бамбуковую рощу и увидев сверкающие, как лучики солнца, царапины на стволах, оказывается, что это слизняки, и становится не по себе.
Аристократы или приверженцы аристократии не лопаются от самодовольства только потому, что и они, так же как и мы, ходят в уборную. В противном случае в любой стране они, наверное, несли бы себя с таким видом, будто произошли от богов. Даймё, посменно служившие при дворе сёгуна в эпоху Токугава, останавливаясь на придорожных станциях, для отправления нужды обязательно пользовались бочкой с песком, стараясь не оставить после себя никаких следов. Мне кажется, если им об этом скажут, они тоже обратят внимание на эту свою слабость. Если использовать более изысканные выражения, можно, пожалуй, прибегнуть к афоризму Ницше: «Почему человек не считает себя богом… на этом умолкаю».
В уезде Синсуй жил нищий поэт по имени Сэйгэцу, хотя и опустившийся на самое дно, но ни в чём не уступавший Рёкану. Симодзима Кукоку недавно собрал его хокку. «Тихий вьюнок. Никуда не спешит у столика последний гость». «Поесть бы чего тайком, да ярко горят поленья в печи». «Заботы в начале осени – мисо и соя». «Прикрой круп лошади, которую ценишь. Осенний ветер». «Решил усесться на опавшие каштаны. Неглубокая лощина». (Придя впервые в уезд Ина): «Болтается на поле верёвка цвета дьявольского огня»… Для человека, писавшего в годы Тэмпо[40], совсем неплохо. А вот его предсмертное хокку: «Где-то слышится голос журавля. Опускается туман».
К сожалению, подробности его биографии неизвестны. Собак он, кажется, не любил.
Насколько мне известно, листья сакуры желтеют раньше, чем всех других деревьев. За ней – софоры. Зато опадают раньше всех листья индийской сирени. На верхушках сакуры и софоры ещё кое-где остаются листья, а индийская сирень уже стоит бритоголовым монахом. Поэты, воспевшие в своих стихах, как кружатся, слетая, листья фирмианы, бананового дерева, ивы, не успевали за той стремительностью, с которой они осыпались с индийской сирени. Когда дерево, именуемое индийской сиренью, покрывается весной молодой зеленью, тут же на нем появляются красные почки. Хотя в стихотворении Нагацуки Такаси и говорится: «Неужели это фирмианы с ещё голыми ветвями в саду, окропленном весенним дождём?» – на самом деле почки на этих деревьях появляются раньше, чем на индийской сирени. Кто любит поздно вставать, любит и рано ложиться, так что индийская сирень не исключение. Иногда леность этого дерева, как и людей, меня раздражает.
