Жизнь человека имеет предел, но бездумно транжирить её совсем не обязательно. Люди отличаются друг от друга тем, насколько стремятся они по возможности продлить свою жизнь. Произведения искусства тоже рано или поздно обязательно умирают. Об этом говорил ещё Ван Шанчжэн: «Картина живёт пятьсот лет, книга – восемьсот». Вот почему наше заветное желание – создать произведение, которое жило бы как можно дольше. В этом смысле неверие в бессмертие искусства не противоречит стремлению, чтобы произведение осталось в веках. В таком случае, хотя не известно ни одной картины или книги, которые бы не устаревали, неопровержимым является тот факт, что долгая жизнь, когда речь идёт о литературном произведении, уготована стилю, главная черта которого – лаконичность. Разумеется, когда речь идёт о стиле, то, если нет аргумента в виде художественного произведения в целом и при этом во главу угла ставится стиль, как правило, говорить о том, что оно представляет собой некое новое слово, невозможно. Все же, поскольку стиль оказывает влияние на эстетику произведения, нет сомнения в том, что стиль, поражающий своим блеском, вопреки ожиданиям, устаревает. Сегодня Готье невозможно читать. А вот Мериме с каждым днём становится все более новым. Обращая это к нашей новейшей литературе, можно смело сказать, что произведения Мериме по сравнению, например, с новеллами Огай-сэнсэя и вышедшими одновременно с ними «Насмешливой улыбкой» и «Водоворотом» даже сейчас полны свежести, даже сегодня вполне обходятся без корректировки. Некогда Золя, изучая стиль, отказался от следования краткости Вольтера и предпочёл красочность Руссо, и ему предсказывали, что его собственные романы рано или поздно устареют, но он лучше других знал себе цену. Однако, как я уже писал, стиль ещё не всё, что определяет судьбу произведения. Если хочешь продлить ему жизнь, нужно обратиться к тому, насколько произведение глубоко, независимо от его стиля. И всё же «те, кто стремятся к тому, чтобы созданное ими осталось в веках… должны обладать неповторимым стилем» (Цзэ Чжоу «О живописи») – думаю, эти слова в полной мере относятся и к искусству.
Как мне представляется, обыватели в прежние времена приносили пользу, выступая в качестве хранителей незыблемости существующих истин. Действительно, следование старым истинам в течение одного, двух, а то и трёх периодов без обывателей было бы невозможно. Но тут же возникает вопрос: какова продолжительность одного периода? Поскольку это зависит от времени и места, определить для всех без исключения периодов, сколько они длятся, трудно. Если взять Японию, один период охватывает примерно десять лет. В этом случае уровень ущерба, который наносят обычные обыватели науке и искусству, обратно пропорционален старости истин, которые они хранят. Прекрасным примером этого правила может служить, например, то, что адепты бусидо не наносят ущерба прогрессу даже на уровне детских шалостей. Вот почему и в нынешнем литературном мире рядовые приверженцы гуманизма более тяжкое бремя для общества, чем приверженцы натурализма.
Идя как-то по одной из улиц района Усигомэ, я оказался у того места, где тянулась почерневшая ограда чьего-то особняка. Старая почерневшая ограда, готовая в любую минуту рухнуть. За ней густо, будто в обнимку, росли банановые деревья и сосны. Идя в одиночестве вдоль ограды, я ощущал лившийся оттуда запах душистой маслины. Мне показалось, что этот запах пропитал и банановые деревья, и сосны. Издали навстречу мне шла женщина. Когда она приблизилась, я понял, что уже где-то видел её. Разминувшись с ней, я напряг память, но никак не мог вспомнить, кто она. Мне она показалась очень изысканной. Выйдя вскоре на оживлённую улицу, я попал под дождь. И тут неожиданно вспомнил, где встретил эту женщину. Какой же я невоспитанный человек! Дней через пять, беседуя с Сэссаем, я узнал от него, что купленная во время одного из храмовых праздников душистая маслина, высаженная в фаянсовую хибати с проделанной в дне дыркой, зацвела. И тут я снова вспомнил повстречавшуюся мне женщину, но на этот раз у меня и в мыслях не было, что я невоспитанный человек.
