В «Разговорах с Гёте в последние годы его жизни» Эккермана, переведённых Камэо-куном, Гёте говорит, что нужно предостеречь молодых людей от создания больших произведений, поскольку они потребуют от них огромного труда, а вероятность успеха будет чрезвычайно мала. Он, видимо, сам убедился в этом, решив написать «Фауста». Вспомним, что, когда Толстой с головой ушёл в такие свои творения, как «Война и мир» и «Анна Каренина», европейское искусство конца девятнадцатого века вообще потеряло смысл. Разумеется, этого бы не произошло, если бы искусство других писателей было столь же блистательным, как искусство Толстого. Если говорить с точки зрения смысла творчества, Толстой, написавший «Что такое искусство», несомненно, предстаёт достойным жалости человеком, обладавшим, пожалуй, даже слишком острым взглядом на достоинства произведений искусства. Более того, мы, люди не столь большого дарования, прекрасно понимаем, что если, снедаемые некоторым честолюбием, возьмёмся за большую работу, которая нам не по плечу, то лишь навлечём на себя горести от того, что, погнавшись за двумя зайцами, не поймали ни одного. Я утверждаю это, но мне кажется, что, если вызреет случай, который позволит мне замыслить большую работу, я не прислушаюсь к предостережению Гёте и в мгновение ока буду воспламенён этой идеей.
Исследования каппа-водяных нашли исчерпывающее воплощение в работе Янагиты Кунио «Собрание народных преданий района Санто». До реставрации Мэйдзи в реке у Дайконгаси тоже жили каппы. В детстве мать рассказывала мне, что мастер по обклейке фусума, сёдзи и ширм, с улицы Кадзэндзимити, однажды пошёл на реку мыть сёдзи, и вдруг его кто-то сзади обнял за плечи и стал щекотать. Не в силах вымолвить ни слова, мастер упал навзничь и, сбросив со спины вцепившегося в него каппу, плюхнулся в реку. Ходили слухи, что на дне реки у моста Маннэнбаси обитает огромный сазан, но подробности мне неизвестны. Приятелю отца, который пошёл как-то на ночную рыбалку, один человек рассказал, будто сам видел, как на реке чуть повыше моста Адзумабаси на корме лодки сидела большущая черепаха. Он ещё сказал, что голова у неё была величиной с котелок для чая. Таких водяных чудищ до сих пор немало в токийских реках, а в провинции и того хлеще – не исключено, что где-нибудь в зарослях тростника каппы и сейчас ещё затевают соревнования по борьбе сумо. Написанное мной – воспоминания, случайно пришедшие мне на ум, после того как я увидел «Рисунки после одиноких возлияний» Кава Таро.
Гадзан из храма Тэнрюдзи однажды утром после снегопада, глядя на чистое небо, сказал: «Небо, осыпавшее нас вчера густым снегом, сегодня утром посылает солнечный свет». Действительно, человек, лишённый оптимизма, не способен на большие дела. Прочитав это сегодня вечером, я почувствовал всю тщетность своих усилий. Я достоин безмерной жалости за то, что переживаю попеременно то радость, то грусть, когда пишу свою новеллу всего на каких-то ста листочках бумаги для рукописей. Вот и недавно, принимая ванну, я с удивлением обнаружил, что принимать ванну, именно принимать, дело очень простое, а описать, как принимаешь ванну, совсем не просто. Это неприятно поразило меня. К тому же Бог не наградил меня каким-то особым дарованием, поэтому мне ничего не остаётся, как терпеливо трудиться не покладая рук.
«Ars longa, vita brevis» можно перевести так: «Искусство обширно, а жизнь коротка». Однако обычно эта фраза употребляется в значении: «Пусть человек смертен, но деяния его остаются». Так, по своему разумению, понимают эту фразу японцы или, лучше сказать, только японские литераторы. В этом первом афоризме Гиппократа такое значение не заложено. Нынешние европейцы также не употребляют его в подобном значении. «Искусство обширно, а жизнь коротка» имеет такое значение: «Поскольку жизнь коротка, как усердно и старательно ни трудись, все равно не сможешь в совершенстве овладеть искусством». Скорее всего объяснить это – долг учителя средней школы. Однако в последнее время даже среди поучающих нас критиков есть такие, кто совершает подобную ошибку. Жаль мне таких литераторов. Если же есть желание придать этому афоризму подобное значение, то не следует прибегать к словам греческого философа, лучше воспользоваться крылатым выражением, оставленным Сунь Готином: «Человек смертен, но деяния его остаются». При случае я ещё об этом напишу, но будущие критики должны избегать вздорных горячих рассуждений о Ландере, о воображаемых диалогах Леопарди. Иначе, сколько бы они ни кичились, их даже нельзя будет назвать людьми, щеголяющими своей учёностью. Чем поучать других, лучше учиться самим.
