Склонность японских художников к реализму, как ни посмотреть, явление странное. Возможно, идя по пути реализма, они могут добиться определённых успехов. Но каких бы успехов они ни добивались, им никогда не достичь уровня реализма европейской живописи. Почему они прежде не прибегали к шпателю, если хотели передать ощущение света, воздуха, материала? Стремление передать подобные ощущения и стремление импрессионистов передать эффект пленэра имеют разное содержание. Французы ушли вперёд. Склонность японских художников к реализму заставляет их двигаться в сторону. Глядя на картину Хаями Гёсю «Танцовщица», начинаешь испытывать жалость к японской живописи. Реалистические работы, написанные в прошлом Ёсиику, примерно того же класса, но, хотя их можно назвать вульгарными, они все же не столь безвкусны. Я говорю о серьёзных недостатках, но мне все же хочется думать, что у того же Хаями буквально под ногами валяется немало стимулов для создания каких-то произведений.
Есть люди, которые думают, что если на какое-то время предаться разврату, то начнёшь неплохо разбираться в искусстве. Есть люди, которые считают, что если рассуждаешь о морали и религии, то можешь сделать вид, будто легко постигаешь и Басё, и Леонардо да Винчи. Не будем говорить о Леонардо да Винчи, но, чтобы понять величие того же Басё, нужно приложить немало труда. Думаю, величие не понятого до конца Басё останется и после того, как мир вступит в свою последнюю стадию существования и мы будем таить мысли о бренности человека. В «Жан-Кристофе» есть глава, в которой описан обыватель, считающий, что понимание Кристофа равнозначно пониманию Бетховена. Достичь такого понимания не так просто, как думают люди. Когда речь идёт об искусстве, с точки зрения понимания важнейшим является стремление понять, иначе полученные знания будут поверхностными. Случайно я увидел помещённую в «Дэнки то бунгэй» статью о Басё, в которой содержались вздорные утверждения. Испытывая глубокое возмущение, я на этом заканчиваю.
Сегодня, когда я зашёл к Катори Ходзуме, он показал мне три подставки для крышки от чайного котелка. Одна из них была похожа на маленький железный таганок. Все три были разной формы. Разной, конечно, но, поскольку это были подставки, они отличались совсем немного пропорциями трёх ножек и кольца. Но все три явно были не похожи одна на другую. И чем дольше я смотрел на них, тем разительнее становилось это различие. Одна создавала впечатление величественности. Другая отличалась простотой, безыскусственностью. На третью невозможно было смотреть. Подумав о том, как сильно разнятся между собой эти предельно простые вещи, я понял, что искусство страшно. Понял, что один удар, один поклон нужно делать, не только когда ваяешь Будду. Понял, что если хотя бы мысленно сравнить то, что мы создаём, с творениями великих мастеров, то написанное нами, всё без исключения, не жаль бросить в огонь. Чем больше я думал над этим, тем яснее осознавал, что во всей Вселенной лишь искусство бездонно.
Раньше, чем зачерпнуть чай в котелке, раньше, чем пить его, рассматривают чашку. Это обычное поведение любого японца, но европеец делает это крайне редко. В европейских романах вряд ли могут появиться слова: «Какая прекрасная чашка». Возможно, это происходит потому, что японцы преданы искусству. Или, возможно, потому, что японское искусство проникает в самые укромные уголки. Ричь, например, прекрасный керамист, но, глядя на то, как сделаны его тарелки и чашки, видишь, что нижняя часть обработана без должного старания. И если кто-то и обратит на это внимание и скажет, что о таком пустяке не стоит и говорить, я сразу же за этими словами почувствую европейца.
