Третье, что можно увидеть в «асакуса», – это кусок непритязательной нижней части города. Ханакавадо, Санъя, Комаката, Курамаё – в общем, повсеместно одно и то же. Глядя на крытые черепицей крыши после только что закончившегося дождя, на незажжённые храмовые фонари, на горшки с увядшими цветами, нужно попытаться почувствовать то, что испытал писатель Кубота Мантаро-кун, рассказавший обо всём этом в «Асакуса». Недавнее землетрясение в мгновение ока превратило этот район в пепелище.
Среди трёх «асакуса» больше всего мне пришлось побродить по второму, где выстроились в ряд кинотеатры и карусели. Считать Куботу Мантаро-куна поэтом третьего «асакуса» не значит утверждать, что не существует поэтов второго «асакуса». Один из них Танидзаки Дзюнъитиро-кун, другой – Муроо Сайсэй-кун. Хочу включить в их число ещё одного поэта. Это Сато Соноскэ-кун. Года три-четыре назад в журнале «Санъэс» я прочёл прозу Сато-куна. Это были беглые, всего на нескольких страницах, заметки, рисующие закулисную жизнь оперы. Особенно впечатляюще изображена стайка спускавшихся по винтовой лестнице девушек, игравших купидонов.
У меня много воспоминаний о втором «асакуса». Самые ранние из них, возможно, – воспоминания о старушке, делавшей картинки и надписи к ним разноцветным песком. Она рисовала песком пяти цветов Сираи Гомбати и Комурасаки. Поскольку цветной песок был чуть затуманенным, Сираи Гомбати и Комурасаки выглядели жалкими, как бы покрытыми патиной. Рисовала она ещё Нагаи Хёсукэ. Он был торговцем жабьей мазью, способным из любого положения моментально выхватывать меч. На поясе у него всегда висел длинный меч… Нет, всё это прекрасно описано моим покойным учителем Нацумэ-сэнсэем в романе «До того как кончится Хиган», поэтому лучше не обращаться к моему косноязычному рассказу. За увеселительными заведениями – здание аквариума, Музей кукол известных людей, зал, где демонстрировались диапозитивы чудес света.
Недавние воспоминания – это фильм «Доктор Калигари». (Я обнаружил, что, пока шёл фильм, паук протянул паутину к ручке моей палки. Помню, этот паук произвёл на меня гораздо худшее впечатление, чем экспрессионистский фильм.) Другое дело – русская циркачка. Все эти воспоминания сегодня согревают меня. Но самый большой след оставила в моём сердце картина, нарисованная Сато-куном: картина, как по винтовой лестнице спускается стайка девушек, игравших купидонов.
В один из весенних вечеров мне тоже привелось увидеть в коридоре за кулисами оперы этих девушек. Они, как и писал Сато-кун, одна за другой спускались по винтовой лестнице. На них были прозрачные голубые туники, за спиной – розовые крылышки, в руках – золотые луки… Колорит был как бы подёрнут дымкой, преобладали мягкие, приятные пастельные тона – всё соответствовало тому, что написал Сато-кун. Глядя с менеджером N. на то, как они спускаются, я заметил, что одна из девушек совсем поникла. Ей было лет пятнадцать-шестнадцать. Мельком взглянув на неё, я увидел её тонкое осунувшееся лицо и подумал, что она страдает малокровием. Я сказал N-куну:
– Эта девушка-купидон совсем пала духом. Наверное, помощник режиссёра изругал её.
– Какая? A-а, вон та? У неё несчастная любовь, – небрежно бросил N-кун.
Этот спектакль, в котором выходили купидоны, был, несомненно, комической оперой. Однако жизнь такова, что даже в комическую оперу нет, видимо, необходимости привносить мораль. Но так или иначе на покрытой лаврами и розами, залитой огнями рампы сцене, всплывающей в моей памяти, и сейчас тенью появляется всё та же девушка-купидон, у которой несчастная любовь.
У Андреева есть сценка, как крестьянин ковыряет в носу, у Франса – как старуха мочится, но ни в одном романе я не встречал сценки, как человек испускает неприличные звуки.
Говоря это, я имею в виду западную литературу. В японских же рассказах такое можно увидеть. Один из них – рассказ Аоки Кэнсаку о девушках-работницах. Две девушки, бежавшие с фабрики, устроились на ночёвку в стоге сена. На рассвете они проснулись. Одна из них издала неприличный звук. Другая тихонько захихикала. Я помню, именно так и было. Если память мне не изменяет, сценка эта сделана с большим вкусом. Прочитав её, я и сейчас испытываю уважение к мастерству Аоки.
Другое такого же рода произведение, рассказ о мальчишках-хулиганах, принадлежит Накатогаве Китидзи. Месяца три-четыре назад он был напечатан в газете «Санди майнити» и многим читателям, я думаю, знаком. Женщина, которую уламывали мальчишки-хулиганы, в самый опасный момент вдруг издала неприличный звук, и тем самым возникшая с таким трудом эротическая атмосфера в мгновение ока улетучилась. При этом женщина сохраняла удивительное спокойствие, а у мальчишек пропало всякое желание прикасаться к ней. Вот какой это был рассказ. Он тоже написан с большим искусством.
