– Что ж, тогда я попробую. До свидания! – с сомнением сказал он и ушёл, не сказав ни слова благодарности.
Вечером С. снова сделал клизму. На этот раз тёмной слизи было намного меньше.
– Вот видите, сегодня совсем мало, – объявила со значительным видом мать, которая принесла тёплую воду, чтобы помыть руки.
Я тоже если не окончательно успокоился, то почувствовал облегчение. Тому способствовали не только результаты процедуры, но и то, что цвет лица у Такаси стал нормальным, а сам он не капризничал, как бывало всегда во время болезни.
– Вероятно, завтра спадёт жар. Рвоты нет – тоже хороший знак, – с удовлетворением сказал С. матери и принялся мыть руки.
Когда я на следующее утро открыл глаза, тётушка в соседней комнате уже убирала москитные сетки. Кольца сеток звенели, заглушая её голос, и я разобрал только «малыш Така».
– Что там с Такаси? – лениво проговорил я, ещё не совсем проснувшись.
– Ему стало хуже. Надо класть в больницу.
Я сел на постели, чувствуя растерянность, – вчера Такаси ведь шёл на поправку.
– А где С.?
– Он уже приехал. Вставайте скорее.
Лицо у тётушки показалось мне до странного напряжённым, словно она старалась скрыть беспокойство. Я сразу пошёл умываться. В небе бродили тучи, и погода стояла какая-то гнетущая. Я зашёл в ванную – в ушате для умывания плавали две кем-то небрежно брошенные дикие лилии. Мне показалось, что их запах и коричневая пыльца прилипают к моей коже.
Всего за одну ночь у Такаси запали глаза. Мне рассказали, что утром, когда жена хотела взять ребёнка на руки, голова у него запрокинулась, а потом его начало рвать чем-то белым. Сейчас Такаси непрерывно зевал, что тоже, похоже, было плохим симптомом. У меня вдруг сжалось сердце от жалости и в то же время стало не по себе. С. молча сидел у изголовья детской постели с незажжённой сигаретой во рту. Взглянув на меня, он сказал:
– Я хотел бы с вами поговорить.
Я отвёл его на второй этаж, и мы уселись друг против друга у остывшей жаровни.
– Думаю, жизни ребёнка ничто не угрожает, – начал С. У Такаси, мол, сильное расстройство желудка, поэтому надо обязательно поголодать два-три дня. – Думаю, будет лучше на это время положить его в больницу.
Состояние Такаси представлялось мне значительно тяжелее, чем говорил врач. Мелькнула даже мысль, что в больницу ехать уже поздно, однако предаваться отчаянию времени не было, и я попросил С. поскорее отправить туда Такаси.
– Что ж, тогда отвезём его в больницу У. Это недалеко от вашего дома, будет удобно.
Не притронувшись к предложенному ему чаю, С. пошёл звонить по поводу госпитализации. А я тем временем позвал жену и велел им с тётушкой ехать вместе с ребёнком.
Я же в тот день принимал гостей. Только утром пришли сразу четверо. Ведя с ними беседу, я невольно думал о том, как жена и тётя сейчас в спешке собирают ребёнка в больницу, и вдруг почувствовал что-то вроде песчинки на языке. Сначала я решил, что это кусочек пломбы, – я недавно ходил лечить зуб. Хотел потрогать его пальцем, но зуба не нащупал. Меня охватил суеверный страх. Однако я продолжал курить и обсуждать с гостями слухи о том, что сямисэн, принадлежавший когда-то художнику Хоицу, выставлен на продажу.
Потом снова явился вчерашний юноша, который «зарабатывает физическим трудом», прямо с порога начал жаловаться, что за книги выручил всего одну иену двадцать сэнов, и попросил дать ему ещё четыре-пять иен. Отказов он не слушал – и не уходил. В конце концов я вышел из себя и закричал:
– Некогда мне всё это слушать! Уходите немедленно!
Тем не менее юноша не сдавался.
– Дайте хотя бы денег на обратный билет. Пятьдесят сэнов меня бы устроили, – недовольно пробубнил он.
Вскоре он, однако, понял, что меня пронять не удастся, поэтому со стуком задвинул входную дверь и выскочил за ворота. Я же тогда решил, что подобной благотворительностью заниматься больше никогда не стану.
Затем пожаловал пятый гость, молодой исследователь французской литературы. С ним я разминулся, потому что пошёл в гостиную посмотреть, как идут сборы. К тому времени всё уже было готово, и тётушка мерила шагами веранду, с Такаси на руках, который в многослойном одеянии выглядел непривычно пухлым. Я посмотрел на бледное лицо сына и коснулся губами его лба. Кожа был горячей. На виске пульсировала жилка.
– Рикшу позвали? – прошептал я.
– Рикша уже прибыл, – подчёркнуто вежливо, как чужому, ответила тётка.
Тут из дома вышла жена с пуховой подушкой и корзинкой в руках. Она успела переменить кимоно.
– Итак, мы уходим, – необычно серьёзным тоном произнесла жена, сложив руки перед собой.
Я же только и сказал, чтобы на Такаси надели новую шапочку. Я сам купил её всего несколько дней назад.
– На нём и так новая, – ответила жена и, глядя в зеркало над комодом, стала поправлять воротник кимоно.
Я решил их не провожать и вернулся на второй этаж.
С новым гостем мы говорили о Жорж Санд. Посреди беседы я сквозь молодую листву деревьев заметил две коляски. Покачиваясь, они проплыли над изгородью и скрылись из виду. В память мне врезались тогдашние слова гостя, произносившиеся с большим жаром:
