– И Бальзак, и Санд, да и все писатели первой половины девятнадцатого века, несомненно, превосходят тех, что пришли им на смену…
Гости приходили и после полудня. Только вечером я наконец засобирался в больницу. За окнами в какой-то момент полил дождь. Переодеваясь, я велел служанке принести мне сандалии гэта на высокой подошве. Тут как раз явился за рукописью Н. из Осаки. Его сапоги были в грязи, а пальто вымокло от дождя. Поприветствовав его у входа, я извинился и объяснил, что написать ничего не смог. Тот мне посочувствовал и сказал:
– Что ж, тут ничего не поделать.
У меня появилось неприятное ощущение, словно я нарочно пытался разжалобить Н., используя тяжёлую болезнь ребёнка в качестве предлога.
Едва Н. ушёл, из больницы вернулась тётушка. По её словам, Такаси ещё дважды вырвало молоком, однако врачи говорили, что нарушений в работе мозга у него, к счастью, нет. Также она сообщила, что ночью в больнице вызвалась дежурить мать жены.
– Как только малыш Така оказался в больнице, ученики воскресной школы прислали букет цветов. Так что всё благополучно, только от букета как-то не по себе, – завершила она свой рассказ.
Я вспомнил, как, занимая гостей беседой, обнаружил, что у меня выпал зуб, однако говорить ничего не стал.
Когда я вышел из дому, уже совсем стемнело. Моросил мелкий дождь. Шагнув за ворота, я понял, что надел гэта на низкой подошве. Кроме того, на левом ослабел один ремешок. Мне вдруг подумалось: если ремешок порвётся, мой ребёнок умрёт, – тем не менее, тратить время на переобувание не хотелось. Возмущённый нерасторопностью служанки, которая так и не принесла мне высокие гэта, я осторожно шёл, боясь оступиться и упасть.
До больницы я добрался около девяти часов. Перед входом в палату Такаси стоял умывальник, в котором плавало несколько лилий и гвоздик. На лампу был наброшен, кажется, платок фуросики, поэтому внутри стоял полумрак, и я с трудом различал даже лица. Жена и её мать лежали по обе стороны от Такаси, даже не развязав поясов оби. Ребёнок мирно спал, положив голову на руку бабушки. Жена при виде меня привстала и прошептала:
– Спасибо, что пришёл.
Её мать повторила те же слова. Их голоса звучали не так встревоженно, как я ожидал. Вздохнув с облегчением, я присел у изголовья. Жена посетовала, что не может кормить Такаси молоком, – ребёнок постоянно плачет, а грудь сильно набухла.
– Резиновая соска никуда не годится. В конце концов дала ему пососать язык.
– Так что теперь он ест моё молоко. – Мать жены со смехом обнажила сморщенный сосок. – Сосёт из всех сил, даже грудь покраснела!
Я, не выдержав, рассмеялся.
– Похоже, всё не так плохо, как я ожидал. Мне-то уж казалось, что надежды нет.
– Вы про Така? Он поправится. Просто живот разболелся. А завтра уже и температуры не будет.
– И всё благодаря заступничеству предков, верно? – поддразнила её жена.
Однако её мать, безоглядно верившая в «Лотосовую сутру», не обратила на это никакого внимания, и принялась дуть Такаси на лоб – видимо, чтобы скорее прогнать жар.
Такаси остался жив. Когда он начал выздоравливать, я решил написать небольшой рассказ о его болезни. Однако снова подступил суеверный страх: а вдруг, если я это сделаю, сын снова заболеет! Потому я отложил эту затею. Теперь же Такаси совершенно здоров и спит в гамаке в саду. Недавно у меня попросили что-нибудь для печати, и я вернулся к старому замыслу. Не обессудь, дорогой читатель.
Собор южных варваров. Обычно в это время сквозь оконные витражи пробивается солнце, но сейчас сезон дождей и небо затянуто тучами, поэтому внутри темно, как будто уже наступили сумерки. В центре тускло поблёскивают полированным деревом окружающие кафедру высокие готические колонны. В дальнем приделе неугасимая лампада освещает стоящую в киоте фигуру святого. Прихожане давно разошлись.
В полумраке видна одинокая фигура рыжеволосого патера: он стоит склонив голову в молитве. Ему лет сорок пять – сорок шесть. У него узкий лоб, выдающиеся вперёд скулы, густая борода. По полу стелется подол так называемого «абито» – чего-то вроде монашеской мантии. Чётки контацу, обвиваясь вокруг запястья, зелёными камнями свисают вниз.
Разумеется, в соборе царит тишина. Патер стоит неподвижно, погрузившись в молитву.
Но вот в собор робко входит японка. Одета она как жена самурая, в расшитое гербами старое кимоно с чёрным оби. Лет ей около тридцати с небольшим. Однако, если приглядеться, видно, что она выглядит старше своих лет. Во-первых, у неё очень нездоровый цвет лица. Вокруг глаз чёрные круги. Впрочем, черты скорее красивые, хотя, возможно, их безукоризненная правильность придаёт лицу слишком суровое выражение.
С опаской поглядывая на купель и аналой, женщина робко прошла в собор, и тут вдруг заметила в полумраке стоявшего на коленях перед алтарём патера. Словно испугавшись чего-то, она застыла на месте, но, очевидно, сразу же поняла, что он погружён в молитву, и, не спуская с него глаз, молча стала рядом.
В соборе по-прежнему царила тишина. Патер не шевелился, женщина тоже, словно оцепенела. Так продолжалось довольно долго.
