Исполненный священного трепета, патер, меряя шагами пространство собора, принялся рассказывать женщине о жизни Иисуса Христа: об ангеле, который принёс добродетельной Деве Марии весть о том, что понесёт она Бога во чреве своём; о том, как родился он в яслях; о волхвах с Востока, которые, ведомые звездой, возвестившей его рождение, принесли ему дары: ладан и смирну; о младенцах, убиенных царём Иродом, который страшился прихода Мессии; о том, как крестился он от Иоанна, как, взойдя на гору, проповедовал своё учение, как обратил воду в вино, как исцелил слепых, как изгнал семь бесов из Марии Магдалины, как воскресил умершего Лазаря, как ходил по воде, как въехал в Иерусалим верхом на осле, о печальной последней вечере, о молитве на Елеонской горе…
Голос патера, подобно гласу Божию, звучал в полумраке собора. Женщина молча внимала, глаза её блестели.
– Подумать только, Иисус был распят вместе с двумя разбойниками! Кто не содрогнётся, представив себе его печаль, его муки? А какое отчаяние звучало в его последних словах: «Или, Или! Лама савахфани?» Это значит: «Боже Мой, Боже Мой! Для чего Ты Меня оставил?»…
Неожиданно патер замолчал. Женщина, бледная как смерть, пристально смотрела на него, закусив нижнюю губу. И во взоре её сверкал отнюдь не благоговейный трепет. Нет, он увидел там лишь холодное презрение и неистовую ненависть. Поражённый, патер потерял дар речи и некоторое время, словно глухонемой, только молча хлопал глазами.
– Так, значит, вот каков этот ваш «истинный Бог», этот Бодхисаттва южных варваров? – От прежней робости женщины не осталось и следа: теперь она говорила так, словно готовилась нанести смертельный удар: – Мой супруг, Итибангасэ Хамбэй, был всего лишь ронином, принадлежавшим роду Сасаки. Но он ни разу не показал спины врагу. Взять хотя бы то давнее сражение возле замка Тёкодзи – тогда мой супруг проиграл в карты все свои доспехи, не говоря уже о коне. Но когда настал день решительной схватки, он завернулся в бумажное хаори, на котором было большими знаками написано: «Помилуй меня, будда Амида», подхватил вместо стяга длинный стебель бамбука, увенчанный листьями, и с обнажённым мечом в три сяку пять сунов в правой руке и раскрытым красным веером в левой, громко распевая: «На мальчиков чужих заглядываться брось, уж лучше голову в честном бою сложить…» – бросился на войско Сибаты, которого люди господина Оды называли сущим дьяволом. Да, тогда его меч порубил немало голов. А этот ваш Господь? Его распяли, а он только и знает, что жаловаться да хныкать! Презренный трус! Какой прок может быть от его учения? Ты же черпал из одного с этим трусом потока, и никогда ноги твоей не будет в моём доме, где стоит поминальная табличка моего дорогого мужа, никогда не позволю тебе лечить моего больного мальчика. Синнодзё – сын человека, которого называли «рубака Хамбэй». Да я лучше вспорю себе живот, чем дам ему выпить лекарство, приготовленное трусом! Знай я об этом раньше, никогда бы сюда не пришла. Только об этом я и жалею.
Глотая слёзы, женщина резко повернулась и поспешно вышла из собора, словно спасаясь от отравленного ветра. Онемевший же патер так и остался стоять на месте…
Это случилось в декабре четвёртого года Бунсэй[23]. Вассал князя Харунаги, правителя Каги, охранник Санэмон Хосои, получавший на службе шестьсот коку риса в год, убил другого охранника – юного Кадзуму, младшего сына Тахэя Кинугасы. И произошло это не в честном бою. Санэмон возвращался с поэтического собрания и проходил в начале часа Пса[24] мимо конского ристалища, Кадзума набросился на него с мечом, но одолеть не смог и погиб сам.
Вести об этом дошли до князя, и Харунага приказал Санэмону явиться. Такому приказу никто не удивился.
Прежде всего князь Харунага был известен своей мудростью – а значит, принимал всё важные решения сам, а не полагался на вассалов. Он славился тем, что не успокаивался, пока не вникнет в суть и не разберётся во всём досконально. Вот, к примеру, история о двух его сокольничих: одного князь наградил, другого наказал. История эта показывает, что за человек был Харунага, а потому будет нелишним кратко её пересказать.
