Как-то раз один сокольничий, в чьи обязанности входило следить за перелётными птицами для княжеской соколиной охоты, сообщил, что на рисовые поля деревни Итикава в уезде Исикава опустилась стая красноклювых журавлей, о чём старший сокольничий тут же известил князя. Его светлость крайне обрадовался. Покончив к утру с приготовлениями, княжеская охота на рассвете отбыла в деревню Итикава. Из ловчих птиц взяли лучшего сокола Фудзи-Цукасу, полученного в дар от самого сёгуна, и ещё двух больших соколов и двух малых. Сокольничим при Фудзи-Цукасе был самурай Аимото Кидзаэмон, однако в тот день его светлость пожелал нести сокола собственноручно. К несчастью, тропинка между заливными полями была скользкой после дождя, его светлость оступился, сокол сорвался с руки, взмыл в небо, и красноклювые журавли мгновенно снялись с места и скрылись вдали. Кидзаэмон, вне себя от бешенства, возопил:
– Вот болван, спугнул птиц!..
Он сразу опомнился и упал на колени, обливаясь холодным потом и ожидая, что князь убьёт его на месте. Его светлость, однако, лишь весело рассмеялся и промолвил:
– Верно, я виноват! Уж прости меня!
По возвращении в замок он пожаловал Кидзаэмону за верную службу и прямодушие земли на сто коку риса и поставил его над всеми другими сокольничими.
С той поры ухаживать за Фудзи-Цукасой назначили самурая Сэйхати Янасу. Однажды сокол возьми да и захворай. Вскоре его светлость вызвал Сэйхати и спросил:
– Ну, как Фудзи-Цукаса?
Сокол уже шёл на поправку, и Сэйхати ответил:
– Совершенно здоров! Так здоров, что и человека мог бы поймать!
Видимо, его светлость хвастунов не жаловал, потому что промолвил:
– Отлично! Вот и покажи нам тогда, как он справится с человеком!
Ничего не попишешь: с того дня стал Сэйхати класть на голову сыну своему Сэйтаро куски рыбы или дичи и целыми днями обучал Фудзи-Цукасу, так что сокол мало-помалу привык садиться человеку на голову. Тогда Сэйхати доложил через старшего сокольничего, что готов показать соколиную охоту на человека, на что его светлость изволил ответить:
– Занятно! Завтра же все вместе отправимся на южное ристалище, и пусть сокол поймает мастера чайной церемонии Дзюгэна Обу!
Ранним утром его светлость прибыл на ристалище и велел Дзюгэну встать посреди поля, а Сэйхати выпустить сокола. Птица направилась прямиком к Дзюгэну и спикировала ему на голову.
Воодушевлённый Сэйхати с радостным возгласом выхватил нож, каким охотники вырезают птичью печёнку, и подскочил к Дзюгэну, чтобы умертвить его. Тогда его светлость воскликнул:
– Стой, Сэйхати!..
Однако Сэйхати не внял его словам и всё пытался ударить Дзюгэна ножом, приговаривая:
– Коль уж сокол схватил добычу, то следует вырезать печень!
Тогда его светлость, разгневавшись, приказал подать ружьё и тут же сразил Сэйхати выстрелом, ибо в стрельбе был весьма искусен.
Возвращаясь к Санэмону… Князь Харунага давно к нему приглядывался. Так, при усмирении бунтовщиков Санэмон и ещё один самурай были ранены в голову. Самурай получил рану прямо над переносицей, а у Санэмона вздулся лиловый синяк на левом виске. Харунага вызвал к себе обоих, подивился их удаче и наградил.
– Больно небось? – спросил он.
Самурай ответил:
– Удивительное везение! Рана даже и не саднит вовсе!
Санэмон же хмуро пробормотал:
– Ещё как больно! Надо быть мертвецом, чтобы такая рана не болела.
Так Харунага убедился, что Санэмон – человек искренний и прямодушный, лгать и обманывать нипочём не станет. «Вот уж на кого я могу положиться!» – думал князь.
Таков был Харунага. Вот и теперь он рассудил, что лучший способ выяснить все обстоятельства произошедшего – подробно расспросить Санэмона самому.
Санэмон, весь трепеща, предстал перед князем, однако на лице его не было видно ни вины, ни раскаяния. Скорее это смуглое, застывшее в напряжении лицо выражало какую-то внутреннюю решимость.
– Санэмон, говорят, будто Кадзума напал на тебя исподтишка, – начал Харунага. – Видно, вы с ним враждовали. Почему?
– Мне причины для вражды неведомы.
Харунага, помолчав, спросил ещё раз, желая, чтобы Санэмон хорошенько понял вопрос:
– Стало быть, и вины за собою не видишь?
– Пожалуй, что нет… Есть лишь одна догадка. Возможно, кое-чем я его разгневал.
– Чем же?
– Дело было четыре дня назад. В школе фехтования шёл ежегодный турнир. Вместо господина Ямамото Кодзаэмона, учителя вашей светлости, в тот раз судьёй был я. Конечно, я судил только тех, кто ещё не кончил обучение воинскому искусству. Так, мне выпало судить поединок Кадзумы.
– С кем он бился?
– С самураем по имени Тамон, сыном и наследником вассала вашей светлости господина Хираты Кидаю.
– И Кадзума потерпел поражение?
– Да, ваша светлость. Тамон дважды коснулся запястья Кадзумы и один раз – головы, а Кадзума не сделал ни одного укола. То бишь во всех трёх заходах он потерпел полное поражение. И, возможно, затаил обиду на судью, то есть на меня.
– Значит, по-твоему, Кадзума вообразил, что ты судил нечестно?
– Да, ваша светлость. Однако со мною такого быть не могло. Да и зачем мне отдавать кому-то предпочтение?
