Выбирая себе друзей, Синскэ исходил прежде всего из их умственных способностей. Юноша, которому неведома была жажда знаний, всегда оставался для него чужим, даже если и не принадлежал к числу благовоспитанных. Чувствительности и доброты он не искал. Юношеская пылкость тоже его не привлекала. А уж мысль о том, что у него может быть так называемый «задушевный друг», и вовсе приводила его в ужас. У его друга прежде всего должна была быть хорошая голова, причём не просто хорошая, а способная точно и трезво мыслить. Юному красавчику он всегда предпочитал человека с головой. В то же время именно к этому человеку с головой он мог воспылать такой ненавистью, какой не испытывал даже по отношению к самому благовоспитанному из своих сверстников. Дружба была для него страстью, в которой любовь тесно сплеталась с ненавистью. Синскэ и сейчас убеждён, что вне такой страсти не существует и дружбы. По крайней мере такой дружбы, в которой есть душок Herr und Knext. Его тогдашние друзья были одновременно и его непримиримыми, смертельными врагами. Призвав на помощь все силы своего ума, он то и дело бросался в схватку. Поле битвы могло быть любым – Уитмен, свободный стих, творческая эволюция. Иногда победа оставалась за ним, иногда за его противником. Несомненно, главной целью подобных поединков было наслаждение от самого участия в бойне. Но несомненно и другое – в этих битвах рождались новые идеи, новые грани прекрасного являлись взору. Синскэ запомнилась одна сентябрьская ночь. Вроде бы было уже около трёх часов, и пламя свечи дрожало над полем боя. Кажется, спор разгорелся вокруг одного из произведений Мусянокодзи Санэацу. Но что Синскэ помнит наиболее отчётливо, так это нескольких крупных бабочек-медведок, которые кружились вокруг свечи. Во всём своём великолепии они внезапно рождались из тьмы, но, едва коснувшись пламени, тут же, словно плод досужей фантазии, умирали, бессильно трепеща крылышками. Возможно, в этом и не было ничего особенного. Но и теперь, вспоминая о той ночи, вспоминая, как рождались и умирали эти странные, прекрасные создания, Синскэ неизменно ощущает щемящую печаль в сердце…
Выбирая себе друзей, Синскэ исходил прежде всего из их умственных способностей. Таково было его основное правило. Но нельзя сказать, чтобы это правило не имело исключений. Существовали ведь ещё и сословные различия, которые зачастую воздвигали стену между ним и его сверстниками. Общаясь с юношами, принадлежащими к тому же среднему сословию и получившими поэтому примерно такое же воспитание, что и он сам, Синскэ не испытывал особенных затруднений. Но если ему случалось познакомиться с молодым человеком из высшего общества или даже из среднебуржуазной семьи, таких он ненавидел какой-то странной холодной ненавистью. Некоторые из них были просто бездельниками, другие трусами, третьи рабами сенсуализма. Однако ненавидел он их необязательно только за это. Причиной его ненависти было что-то другое, не всегда поддающееся определению. Правда, некоторые из этих юношей и сами бессознательно ненавидели это «что-то», и поэтому испытывали болезненное влечение к представителям низших сословий, к их социальной полярности. Он им сочувствовал, но, должно быть, сочувствия было слишком мало. Каждый раз перед рукопожатием он ощущал, как это «что-то» словно иголкой колет его руку. Однажды в ветреный и холодный апрельский вечер он, тогда лицеист, стоял на круче Эносима рядом с одним из таких юношей, старшим сыном одного барона. Внизу перед ними был каменистый морской берег. Они бросали мальчишкам-ныряльщикам мелкие монеты. Каждый раз, как монетка падала в воду, мальчишки с криками бросались в волны. И только одна девочка-рыбачка не двигалась с места. Она стояла у разведённого под кручей костра, в котором горел всякий морской сор, и смеялась, глядя на них.
– Сейчас и она у меня прыгнет. – С этими словами приятель Синскэ завернул медную монетку в фольгу от сигаретной коробки. Потом, изо всех сил размахнувшись, бросил её в воду. Монетка, поблёскивая, упала за высоким гребнем волны. И тут же девочка бросилась в море. Синскэ до сих пор с необыкновенной отчётливостью помнит жестокую усмешку, исказившую лицо приятеля. Его друзья обычно обладали незаурядными лингвистическими способностями, однако и клыки у них тоже были незаурядные…
Р. S. Эту повесть я собираюсь продолжить и увеличить раза в три или четыре. К тому, что я представляю на суд читателей сегодня, не совсем подходит название «Половина жизни Дайдодзи Синскэ», но никакого другого я придумать не смог, поэтому пришлось воспользоваться этим. Был бы счастлив, если бы читатели согласились рассматривать этот опус как первую часть повести «Половина жизни Дайдодзи Синскэ».
