Как я и планировал, через трое суток, 19 мая, около пяти часов вечера я снова стоял, опершись о перила на палубе. Громоздкие белые стены и черепичные кровли Чанши вызывали у меня какое-то смутное беспокойство. Наверное, всё из-за подступавших с каждой минутой сумерек. Я стоял с сигарой в зубах, всё вспоминая улыбающееся лицо Тань Юнняня. Он почему-то не пришёл меня проводить.
«Юаньцзян» покинул порт Чанша не то в семь, не то в половине восьмого. После ужина я пошёл в свою каюту и при тусклом свете лампочки стал подсчитывать, сколько потратил за последние дни. Передо мною на маленьком, меньше полуметра шириной, столике лежал веер со свисающей розовой кистью. Видимо, этот веер оставил тот, кто занимал каюту до меня. Делая карандашом записи, я то и дело возвращался мыслями к Тань Юнняню. Я всё не мог взять в толк, зачем он так мучил Юйлань. Что касается моих трат, то они – я это помню до сих пор – в пересчёте на японские деньги составили ровно двенадцать иен пятьдесят сэнов.
Надев тяжёлое зимнее пальто и каракулевую шапку, я отправился в тюрьму района Итигая. Четыре или пять дней назад туда угодил мой кузен. Я же, в качестве представителя нашей семьи, должен был подбодрить его и утешить. Впрочем, к чувству долга примешивалась и доля любопытства.
В последние дни января кое-где ещё висели яркие флажки, зазывавшие на распродажи, но город уже погрузился в затишье мёртвого сезона. Я и сам, взбираясь по крутому склону, чувствовал смертельную усталость. В прошлом ноябре мой дядя скончался от рака горла. Затем под Новый год у дальнего родственника сбежал из дому сынишка. А теперь… Надо сказать, арест кузена ударил по мне сильнее всего. Нам с его младшим братом пришлось вести переговоры с разными людьми, что для меня было совсем непривычно. Вдобавок то и дело выяснялось, что задеты чувства каких-нибудь родственников, – тем, кто родом не из Токио, этих сложностей не понять. Я надеялся, что после свидания с кузеном смогу отдохнуть хотя бы недельку.
Тюрьму Итигая окружала высокая насыпь, покрытая сухой травой. Массивные решётчатые створки ворот, напоминавших средневековые, открывались в посыпанный гравием двор с заиндевевшими кипарисами. Я остановился перед воротами и протянул визитную карточку добродушному охраннику с длинной, наполовину седой бородой. Затем меня отвели в комнату ожидания, навес над входом в которую был покрыт толстым слоем засохшего мха. Там на скамьях, покрытых тонкими циновками, уже сидели несколько человек. Особенно выделялась среди них женщина лет тридцати пяти в дорогом хаори из чёрного крепа, читавшая какой-то журнал.
Время от времени приходил удивительно неприветливый охранник, бесцветным голосом называя номера тех, кого пропускали на свидание. Однако, сколько я ни ждал, моя очередь всё не наступала. Я ждал и ждал… Через ворота я прошёл около десяти утра. Теперь мои часы показывали уже без десяти час.
Само собой, я проголодался. Но ещё невыносимее был холод – для посетителей не предусмотрели никакого отопления. Я беспрестанно топал ногами, стараясь подавить нараставшее раздражение. Остальные по большей части выглядели на удивление спокойными. Мужчина, одетый сразу в два тёплых кимоно и, верно, любитель азартных игр, не занимал себя даже чтением газеты, а только не спеша поедал мандарины.
С каждым приходом охранника посетителей становилось всё меньше. Я вышел во двор и зашагал взад-вперёд по гравию: туда хотя бы попадали лучи зимнего солнца. Зато налетевший вдруг ветер принялся швырять мне в лицо горсти мелкой пыли. Я преисполнился решимости противостоять стихии и не возвращаться под крышу до четырёх часов.
Увы, пробило четыре – а меня так и не вызвали. Мало того, большинство из тех, кто пришёл позже меня, уже получили свидания и покинули тюрьму. Наконец я, не вытерпев, подошёл к мужчине, похожему на игрока, поклонился и спросил совета. Лицо его осталось каменным, а вот голос оказался звучным, как у сказителя, распевающего баллады-нанивабуси.
– Тут к каждому заключённому только одного посетителя в день пускают. Никак до вас кто-то уже приходил.
Его слова не могли меня не встревожить. Я решил спросить у охранника, пришедшего объявить следующие номера, смогу ли повидаться с кузеном. Однако охранник не ответил и, даже не взглянув на меня, зашагал прочь, а вместе с ним удалился «игрок» и ещё два-три посетителя. Я стоял посреди комнаты с земляным полом и машинально курил сигарету за сигаретой. Время шло, а моя ненависть к угрюмому охраннику всё росла.
Когда охранник явился снова, было уже почти пять часов. Я снял каракулевую шапку и снова обратился к нему с тем же вопросом, но охранник так и не повернулся: не услышав меня, опять ушёл. Мои чувства в ту секунду можно описать словами «переполнилась чаша». Я швырнул на пол окурок и направился в тюремную контору, которая располагалась напротив.
