Поднявшись по каменным ступеням, слева от входа я увидал окно, а за ним – несколько человек в традиционной одежде, занятых бумажной работой. Я открыл окно и насколько мог спокойно заговорил с мужчиной в чёрном чесучовом кимоно, украшенном гербами.
– Я пришёл на свидание с Т. Могу ли я с ним увидеться?
– Ждите, пока назовут ваш номер.
– Так ведь я жду с десяти утра.
– Значит, вас уже совсем скоро вызовут.
– А если скоро не вызовут, всё равно ждать? И после заката ждать?
– Ну, всё-таки подождите ещё.
Он словно волновался, как бы я чего не выкинул. А я, хоть и был зол, чувствовал к этому человеку некую симпатию. «Я представитель своей семьи, а он – представитель тюрьмы», – подумалось мне.
– Ведь уже шестой час! Пожалуйста, поговорите с кем нужно, чтобы мне дали свидание.
С этими словами я вернулся в комнату ожидания. Уже сгустились сумерки, из посетителей осталась только женщина с традиционной причёской марумагэ; теперь она положила журнал на колени и сидела, высоко подняв голову. Лицо её чем-то напомнило мне готические скульптуры. Я сел перед ней, ощущая свою беспомощность.
Было уже почти шесть часов, когда меня наконец вызвали. В сопровождении другого охранника с бегающими глазами я прошёл в комнату для свиданий – точнее, крошечную каморку размерами метр на метр. Меня провели мимо целого ряда дверей, выкрашенных масляной краской, будто в общественной уборной. В противоположной от входа стене каморки было полукруглое окошко, через которое предполагалось друг на друга смотреть.
По ту сторону тёмного стекла показалось круглое толстощёкое лицо кузена. Не заметив в нём особенных изменений, я приободрился. Мы тут же заговорили о деле, не тратя времени на сантименты. А вот из каморки справа доносились беспрестанные рыдания девушки лет шестнадцати, пришедшей, судя по всему, навестить старшего брата. Беседуя с кузеном, я как мог старался не обращать внимания на этот плач.
– Обвинение ложное. Так всем и передайте, – отрезал кузен.
Я ничего не ответил, лишь продолжал на него смотреть. Молчал я потому, что у меня перехватило дыхание. В каморке слева лысеющий старик через стекло говорил – видимо, сыну:
– Как остаюсь один, так много чего вспоминаю, а стоит тебя увидеть, всё из головы вон.
Когда я выходил из комнаты для свиданий, мне показалось, будто я перед кузеном в чём-то виноват. В то же время я чувствовал, что ответственность несём мы оба. Я снова прошёл в сопровождении охранника по холодному тюремному коридору к воротам.
Мы с двоюродной сестрой заранее договорились, что она будет ждать меня в доме кузена на Яманотэ, поэтому я пробрался по узким грязным улицам к остановке в районе Ёцуя и сел в переполненный трамвай. «Когда остаюсь один…» – всё ещё звучали в моей голове слова старика, полные какого-то бессилия. Они произвели на меня гораздо большее впечатление, чем рыдания девушки. Держась за висячий поручень, я смотрел на зажигавшиеся в сумерках огни домов Кодзимати и всё думал: «До чего же люди разные!»
Примерно через полчаса я стоял перед домом кузена, нажимая пальцем на кнопку звонка в бетонной стене. За стеклянной дверью тихо прозвенел колокольчик, затем зажёгся свет. Пожилая служанка приоткрыла дверь и удивлённо ойкнула при виде меня, а затем проводила на второй этаж в комнату с окнами на улицу. Едва я сбросил на стол пальто и шапку, как вновь накатила усталость. Служанка зажгла газовый камин и оставила меня в комнате одного. Кузен, который был страстным коллекционером, и там повесил несколько картин маслом и акварелей. Я рассеянно глядел на них и вспоминал поговорки об изменчивости судьбы.
Наконец в комнату вошла кузина с младшим братом мужа. Сестра вела себя намного спокойнее, чем я ожидал. Я как можно точнее пересказал им слова кузена, и мы стали обсуждать, что делать дальше. Сестра не слишком живо участвовала в беседе. Более того, посреди разговора она взяла мою каракулевую шапку.
– Какая чудна́я – наверное, не в Японии пошита?
– А, она из России, там такие носят.
Брат кузена, ещё более хваткий, чем сам кузен, начал рассуждать о проблемах, которые могут нас подстерегать.
– Знаете, недавно ко мне явился репортёр из отдела светской хроники одной газеты, вручил визитную карточку какого-то приятеля брата. На ней было написано: мол, отдай репортёру вторую половину денег за молчание. Свою половину тот приятель уже якобы заплатил. Я решил выяснить, что к чему, и оказалось, что к репортёру тот приятель обратился сам и никаких денег ему не давал. Просто послал его ко мне за платой. Такой народ эти газетчики…
– Так ведь я тоже газетчик! Смилуйтесь хотя бы надо мною!
Я не удержался от того, чтобы пошутить, желая поднять настроение собравшимся и взбодриться самому. Однако младший брат кузена с налившимися кровью, как у пьяного, глазами продолжал вещать, будто толкал речь с трибуны. Вид у него и впрямь был грозный, так что мне стало не до шуток.
– Некоторые ещё специально судью выслеживают и пытаются его убедить, что брат невиновен, словно нарочно хотят довести до белого каления.
– А вы бы с ними поговорили…
