– Говорю, конечно! Дескать, благодарю за заботу, но умоляю не досаждать судье, а то как бы хуже не сделать.
Сестра сидела перед газовым камином и вертела в руках каракулевую шапку. Честно говоря, я, пока беседовал с братом кузена, на эту шапку то и дело поглядывал: боялся, как бы она не упала в огонь. И мысли мои постоянно к ней возвращались. Когда-то я безуспешно искал такую шапку в еврейском квартале Берлина, где жил мой друг, а потом раздобыл в Москве, куда меня занесло случайно.
– И что же, уговоры не помогают?
– Куда там! Ещё и обижаются: мы, мол, для вас стараемся, время тратим, а вы неблагодарные.
– Значит, ничего не поделаешь.
– Да, что тут скажешь: ни по закону не придерёшься, ни по совести. Они вроде о друге хлопочут, пытаются его вызволить, а на деле только роют для него яму. Я и сам всегда борюсь до конца, но против такого рвения бессилен.
Мы оба вздрогнули от неожиданности – в разгар беседы с улицы донеслись голоса: «Да здравствует Т.!» Я одной рукой приподнял штору на окне и посмотрел вниз. В узком переулке толпились люди. Многие несли фонарики с надписью «Молодёжное движение квартала х.». Я с удивлением взглянул на сестру и тут вспомнил, что кузен возглавлял это молодёжное движение.
– Думаю, надо выйти и поблагодарить их.
Двоюродная сестра посмотрела на нас со страдальческим видом, как бы говоря: «Я больше не могу!»
– Что ж, тогда я схожу!
Брат кузена быстрым, уверенным шагом вышел из комнаты. Я же, немного завидуя его решительности, уставился на картины, стараясь не встречаться с сестрой взглядом. Сидеть наедине с нею в тишине было для меня тягостно. Однако стало бы ещё тяжелее, если бы мы, заговорив, расчувствовались. Я молча закурил и начал выискивать на одной из картин, на портрете самого кузена, ошибки в построении перспективы.
– Нам сейчас не до шествий с лозунгами. Сколько мы это ни повторяли, всё одно, – наконец как-то вымученно произнесла сестра.
– Неужели в квартале ещё ничего не знают?
– Нет… Как он мог?
– Кто?
– Ну, Т., мой муж.
– Наверное, у него свои резоны были…
– Да что ты?
Я вдруг почувствовал раздражение и, повернувшись спиной к сестре, отошёл к окну. Внизу снова раздались крики. Прозвучало даже троекратное «ура!». Брат кузена стоял у входа и кланялся толпе, размахивавшей фонариками. Тут я увидел, что он не один: справа и слева, держа его за руки и время от времени склоняя головы, стояли две маленькие девочки, дочери кузена.
Несколько лет спустя, одним морозным вечером я сидел в гостиной кузена и беседовал с двоюродной сестрой, изредка затягиваясь недавно раскуренной трубкой с мятой. В седьмой день траура в доме стояла неуютная тишина. Перед деревянной табличкой с именем кузена горела свеча. У стола с табличкой стояли две девочки в ночных рубашках. Глядя на заметно постаревшее лицо сестры, я вдруг вспомнил тот мучительный для меня день. Однако вслух я высказал только одну незатейливую мысль:
– Когда куришь мятную трубку, будто ещё холоднее становится.
– Правда? У меня тоже руки и ноги стынут.
И она равнодушно пошевелила угли в жаровне.
Однажды осенью я вместе со студентом К., приехавшим из Токио на отдых, пошёл к морю смотреть мираж. Думаю, о том, что на берегу у Кугэнумы можно наблюдать миражи, тогда знали уже все. К примеру, наша служанка, видевшая в воздухе перевёрнутые лодки, приговаривала с восхищением: «Надо же! Совсем как фотография из недавней газеты!»
Обойдя беседку, мы решили по дороге зайти за О. Сквозь ограду мы увидели, как он, в неизменной красной рубашке, качает насосом воду из колодца – видимо, для обеда. Я поднял в знак приветствия свою трость из ясеня.
– Заходите вон там… А, и ты пожаловал? – Видимо, О. решил, что мы пришли к нему в гости.
– Мы идём смотреть мираж. Присоединишься?
– Мираж? – О. вдруг расхохотался. – В последнее время, я гляжу, все на них помешались.
Спустя минут пять мы втроём с О. шли по песчаному берегу. Слева расстилалась песчаная равнина. Её пересекали наискось две чёрные линии – колеи от повозок. Вид этих глубоких борозд меня угнетал: казалось, будто это следы работы какого-то могучего гения.
– Всё же я ещё не совсем оправился. От одного вида колеи у меня на душе кошки скребут.
О. ничего не ответил и зашагал дальше, нахмурив брови. Однако он, похоже, понимал мои чувства.
Вскоре мы прошли мимо сосен – низких сосенок, росших неподалёку, – и оказались на берегу реки Хикидзи. Над морем, видневшимся за большим песчаным пляжем, раскинулось ярко-голубое небо. А вот над Эносимой, бросая на дома и деревья мрачные тени, нависли облака.
– Вот и новое поколение, да? – вдруг произнёс К.
