Воспоминания о нём поселились глубоко внутри и высовывались оттуда, когда Андрей оставался один – но, усилиями Эдуарда, случалось такое нечасто. Как правило, он звонил и заводил разговоры – довольно бессмысленные, но от того не менее приятные: о том, что Андрею нравилось, и о том, чего тот хотел добиться в будущем. Иногда, впрочем, он приезжал, или сам Андрей соглашался встретиться где-то в людном месте. Позиция каждого при этом оставалась неизменна – Эдуард мягко, но довольно упорно давал Андрею понять, что рассчитывает рано или поздно получить ответ. Андрей прямо и открыто говорил, что ответа не будет. Эдуард продолжал считать его слова игрой.
Надоело Эдуарду резко, в один день.
Впрочем, может быть, напряжение копилось в нём уже давно – Андрей не знал. А может, такие методы борьбы с самого начала входили в его план.
Так или иначе, в середине ноября на стол перед Андреем лёг бумажный конверт без подписи.
Андрей осторожно вынул содержимое, и сердце его сжала боль настолько невыносимая, что слёзы подступили к глазам.
На первой из фотографий был он. И был Яр. Сзади, за спиной Андрея были горы, до середины припорошенные снегом. Яр наклонился к нему, и Андрей как наяву понял, что должно было произойти в следующий момент. Быстро пролистнул фото и закусил губу, чтобы болью перебить ту боль, что вспыхнула внутри. Здесь Яр уже наклонился и просто целовал его – самого Андрея не было видно почти, только светло-коричневый свитер не по размеру, который – Андрей помнил это как сейчас – пах Яром Толкуновым.
Сквозь пелену, накрывшую сознание, он едва различил звук телефонного звонка и не сразу взял трубку – не хотелось возвращаться в мир, где он был беспросветно и безнадёжно один.
- Да, - сказал он наконец, прижав к уху телефон.
- Посмотрел? – голос Эдуарда был непривычно жёстким.
Андрей замешкался. Смысла этого подарка он понять не мог – это было так не похоже на Эдуарда причинять ему боль.
- Да, - сказал он тихо.
- Не надо больше играть со мной, Андрей. Выражаясь твоими словами – ты прекрасно можешь торговать собой. Хотя я по-прежнему предпочитаю называть это «союз».
- Я не понимаю, что ты хочешь сказать. Да, на фото я и… - имя произнести он так и не смог, к горлу снова подступил ком.
- Я хочу сказать, что эти фотографии очень легко передать в печать. В массовую печать, я имею в виду. Например, может заинтересоваться МК или Speed-Info. Впрочем, если нужно – и кого-то посолиднее найду.
- И… что?
- Думай, Андрей. До конца недели думай. Моё предложение ты знаешь давно.
И в первый раз с тех пор, как они познакомились, Эдуард повесил трубку первым.
========== Часть 51 ==========
Всю неделю Андрей ходил как в воду опущенный – фотографии камнем на шее тянули его вниз, на дно. Это было заметно по глазам, по линии плеч, согнувшихся дугой, по тому, как рассеянно он то и дело тянулся к телефону.
Первые три дня Рита наблюдала за происходящим молча – подобное состояние у Андрея бывало довольно часто, правда в последние месяцы пошло на спад. Рита уже решила было, что он освобождается понемногу от своей дурной зависимости, когда всё началось опять.
Рите было жалко Андрея до одури – мальчик хорошенький настолько, что в модели хоть сейчас. Но при этом совсем неизбалованный вниманием, чего можно было бы ожидать.
Когда она увидела Андрея в первый раз, то решила было, что это очередной папенькин сынок, которому родители на день рожденья подарили «музыкальный ящик», и который теперь будет выворачивать его наизнанку в угоду своим вкусам. Тогда ей было всё равно, потому что работа нужна была в любом случае – даже самая дурная.
Но чем больше она общалась с Андреем, тем яснее понимала, что была не права.
Нет, конечно, какая-то испорченность в нём была. Взять хотя бы золотые часы за двадцать штук, которые он ей вручил. Где взял, Рита не спрашивала – ясно, что не специально для неё купил. Но даже если так - часы стоили огромных денег, а он расставался с ними легко, как с лишней зажигалкой.
Да и не только в подарках это выражалось – в выражении лица, чуть брезгливом изгибе чувственных губ, которое бывает свойственно детям богатых родителей, привыкшим получать всё и сразу.
И в то же время многое в образ не укладывалось.
Первым, что не укладывалось, были глаза – голубые и чистые, но не такие, какие бывают у гламурных кукол, а какие-то пронзительные, будто каждую секунду Андрей терпел невыносимую боль. И тут же одинокие вечера, запои, внезапные «болезни», когда Андрей вроде и в самом деле болел – становился бледным, скулы заострялись, и на всё ему было наплевать – но боль эта явно не была проявлением телесного недуга.
