Подхватив юбки, я со всех ног бросаюсь бежать по знакомой дороге; луна освещает мне путь домой, когда я взбираюсь на холм Философов. Деревья приветствуют меня, пока я пробираюсь через чайный сад. Услышав их сейчас, я наконец осознаю, что это не плод моего воображения.
Дверь распахивается от толчка моей руки, ударяясь о стол. Мои шаги громыхают по нашей передней. Я отбрасываю занавеску из бус и вижу, как отец поднимает голову, пока вытирает лицо Шу влажной тряпкой, и у меня перехватывает дыхание. Мне хватает одного взгляда, чтобы увидеть гамму эмоций, которая мелькает на лице моего отца, – облегчение, печаль, сожаление.
При бледном лунном свете, который проникает в наши окна, лицо отца выглядит намного старше, чем когда я его оставила. Морщины глубоко врезаются в складки его изможденного лица. Он выглядит хуже, чем после того, как мы похоронили маму, как будто отец не спал с того самого дня, как я их покинула.
– Нин? – спрашивает он; голос отца такой же грубый, как и его внешний вид. – Ты призрак?
Я становлюсь на колени рядом с ним и беру за руку Шу. Ее голова отвернута от меня, но она, кажется, чувствует, что я рядом. Сестра поворачивается ко мне, обращая свои стеклянные глаза и невидящий взгляд на меня.
– Мама? – хрипит Шу; даже в ее дыхании чувствуется присутствие болезни. Ее губы потрескались и кровоточат.
– Это я, – говорю я сестре. – Это Нин. Я вернулась.
– Мама, – Шу начинает плакать, – ты вернулась… я так сильно по тебе скучала.
Я обеспокоенно смотрю на отца.
– Как долго она так?
– Уже несколько дней, – отвечает он, покачивая головой. – То приходит в себя, то снова забывается. Я пытаюсь сбить температуру, но она снова поднимается. Несколько раз я находил ее ночью, блуждающей снаружи. Мне пришлось привязать ее к кровати, чтобы она не ушла… – отец подавляет всхлип.
И тогда я перевожу взгляд на ее запястья и вижу там красные отметины. Во мне поднимается волна гнева, но я замечаю покрасневшие глаза отца и пятна на его тунике от крови, рвоты и еще бог знает чего.
Я заставляю себя направить ярость на яд. Мой отец не был причиной этого, да и все злые слова мира не вернут нам маму. Но, возможно, я все еще могу спасти свою сестру.
– Думаю, у меня есть противоядие, – говорю я ему. – Я могу извлечь из нее яд.
– Рассказывай. – Отец сжимает мне руку, его взгляду возвращается некоторая ясность. – Скажи, что мне делать. Я помогу тебе. – Он не задает вопросов, как обычно привык делать. Отец встает, ожидая моих указаний.
– Мне потребуется чемерица и корень солодки, – говорю я отцу. – А еще весенние чайные листья мамы. – Мне прекрасно известно, что у нас есть чайные листья куда более поздних урожаев, но ничто не сравнится с листьями, которые она собрала своими руками.
Моя чайная посуда до сих пор лежит на полке в главной комнате; она вся покрылась пылью. Вернувшись обратно в нашу комнату, я осматриваю дом словно новыми глазами. По сравнению с роскошью дворца, все здесь изношено и устарело. Никаких искусно вырезанных ширм, никаких благовоний, исходящих из жаровен, которые могут работать круглые сутки напролет.
Но узелок, который я завязала на счастье, все еще висит у окна, хотя уже и выгорел на солнце. В нашем зеркале образовалась трещина, когда мы с Шу гонялись друг за другом. Потертый рисунок на дверном проеме, где занавеска из бус трется о раму – то самое изображение, которое, как призналась Шу, напоминает ей дракона, и впоследствии она прозвала его стражем нашего дома. Что-то сжимается у меня в груди.
Я откидываю в сторону занавеску, когда в комнату входит мой отец, принося из кладовой все, что я у него попросила.
Я прикасаюсь к своим инструментам. Бамбук, дерево, чайник с моими отпечатками пальцев на изгибе и деформированная крышка, которая так и не подошла по размеру. Но это все мое. Вот чему я принадлежу. Я должна была вернуться, прежде чем двигаться дальше, как сказал мне астролог.
Я помещаю ингредиенты в миску.
Каждый компонент яда имеет свое отражение в противоядии.
Высохшая чемерица, тонкие стебли, пахнущие почвой. Замедление работы сердца, противодействие бодрящим свойствам корня белого пиона и ослабление хватки яда.
Солодка, нарезанная тонкими кусочками. Желтая комбу смягчит токсичность, а недостающий компонент – это жемчужная пудра.
Шу думала, что коралл – уравновешивающее и стабилизирующее противоядие, которое трудно достать на суше. Но это оказалось нечто более редкое и неожиданное. Поскольку жемчуг перестал пользоваться спросом, генерал Кайлани разработал яд, который не причинил бы вреда его народу. Я попробовала его из чаши и распознала его силу в скрытом усилителе магии.
