Острая боль молниеносно пронзает середину моего лба, подобно острию иглы. Она вырывается наружу. Я шиплю от резкой боли. Затем боль проникает мне в рот, вызывая горечь, которая распространяется от языка к горлу.
– Что происходит? – Голос Управляющей смутно доносится откуда-то издалека. Я заставляю себя вдохнуть и дышать, несмотря на боль. Моя мама тоже чувствовала подобное, когда люди открывались ей? Она принимала чужую боль в себя? В моем сознании расплывается образ, который расширяется, подобно акварели на холсте.
Я чувствую, будто я нахожусь одновременно где-то вовне.
Я ощущаю твердую поверхность стола под рукой, но также я нахожусь где-то еще. Я парю над нами, наблюдая за тем, как Управляющая смотрит на меня. Как бы мне хотелось, чтобы мама сейчас была здесь, чтобы она показала мне, как нужно действовать, чтобы научила меня…
Смотрели ли на нее люди с огнем в глазах, с предвкушением или опаской?
Боль не только в моей голове. Она распространяется, подобно корням, словно щупальца, которые прокладывают себе путь сквозь мое тело – ее тело. Виноградная лоза сжимает мне сердце, сдавливает органы так, что мне становится трудно дышать.
Это беспокойство губит ее. Тревога разъедает ее желудок, а мысли не дают спокойно спать по ночам.
Я распахиваю глаза со вздохом.
– Цин'эр! – я вскрикиваю, и мальчик сразу же появляется передо со мной. – Сходи в кладовку и принеси несколько кусочков дудника и пять горстей сушеного корня астрагала. Постарайся выбрать самые тонкие корешки.
Он кивает и выбегает через дверь.
Управляющая Ян ставит свою чашку.
– Зачем? Что ты увидела?
Без надлежащего отдыха ее тело будет только слабеть. Сухость во рту, которая влияет на вкусовые ощущения, слабость в руках и ногах, затрудненное дыхание… и в конечном итоге все это выльется в гораздо более серьезные последствия.
– Думаю, вы о чем-то очень сильно беспокоитесь… – я мысленно пытаюсь отделить симптомы от причины, но призрачная боль все еще звенит в моей голове. – Нет, не о чем-то… о ком-то. О ком-то очень близком, настолько близком, что вы считаете его частью себя. Это не дает вам спать по ночам.
– Ощущение, будто мне органы вырезают, – шепчет Управляющая Ян.
Мама называла нас своими синань и баобэй. Мы были ее сердцем и органами – ее незаменимыми частями. Мы с Шу смеялись над преувеличенной привязанностью мамы к нам, но нам все равно очень нравилось ее внимание.
Наконец до меня доходит. Я должна была догадаться раньше.
– Ваша дочь.
Женщина кивает.
– Чуньхуа выбрали служанкой императора. Я так гордилась дочерью… она смышленая. Однажды ее похвалил сам император. Она была довольна своим положением до тех пор, пока прошлой зимой дворец не настигла болезнь. Всех слуг личных резиденций императора заперли во внутреннем дворе. Никому не позволено ни входить, ни выходить. Я целых два сезона не видела ее! – Управляющая начинает дрожать, и Лиан успокаивающе кладет руку ей на плечо.
– Мы слышали о болезни императора, – признается Лиан. – Весть уже достигла приграничных городов.
– Да, конечно, ты уже все давно знала, не так ли? Дочь посла, – Управляющая Ян всхлипывает, но по тону ее голоса можно сделать вывод, что она смирилась. – Также ходят слухи… слухи о том, что император был отравлен Тенью и он навсегда прикован к постели, по этой причине он месяцами нигде не показывается.
Это настораживает, но по крайней мере подобные слухи объяснили бы его отсутствие.
– Император должен поесть, – говорю я. – Вы можете как-то передать сообщение своей дочери через доставщиков на кухне?
Управляющая качает головой:
– Во внутреннем дворце есть собственная кухня. Когда мы доставляем туда все необходимое, то оставляем все во дворе. Сотрудники забирают то, что им нужно, а потом мы возвращаемся, чтобы забрать все остальное. Я пыталась раньше держать под контролем доставку, но они ведут переговоры через ворота и просят нас уйти как можно скорее. Врачи говорят, это ради нашей собственной безопасности, но… я боюсь худшего.
В комнату вбегает Цин'эр с запрошенными мною ингредиентами в руках, он нарушает мрачную атмосферу. Я насыпаю ингредиенты в глиняную кастрюлю, которая выдерживает жар углей точно так же, как и кастрюля, в которой был наш завтрак. Я заливаю высушенные травы горячей водой и даю воде настояться. Лекарственный мускус витает в воздухе, он отдается покалыванием в носу.
Я всегда думала, почему мой отец вызывался помогать всем в деревне, даже если это подвергало семью риску и привлекало внимание губернатора. Я никогда не понимала, зачем он это делал. Я ненавидела нашу поношенную одежду и то, как маме приходилось измельчать горсть риса, чтобы приготовить отвар. Я удивлялась, почему мама всегда без вопросов помогала ему. Но теперь я понимаю, почему. Если вы можете чувствовать чужие страдания, то как вы можете оставаться в стороне?
Я убеждаю себя в том, что мои глаза слезятся только из-за обилия пара.
Управляющая вдруг настойчиво хватает меня за руки.
