Историк Джудит Бонзол предполагает, что Фердинандо Стэнли отравили. То, что его лечащие врачи практически проигнорировали эту версию и в качестве причины смерти выбрали колдовство, по мнению Бонзол, можно объяснить: ситуация представлялась деликатной с политической точки зрения[92]. Стэнли был реальным претендентом на престол после кончины незамужней и бездетной королевы Елизаветы, а его неоднозначные религиозные убеждения — никто не стал бы утверждать наверняка, принадлежал он католической или англиканской церкви, — делали его кандидатом, которого могли поддержать разные лагеря. Фердинандо уже допускал мысль католического заговора, который должен сместить королеву и освободить для него трон, хотя в итоге отверг это предложение и донес на зачинщика сэра Уильяма Сесила, правую руку Елизаветы. Таким образом, желающих Фердинандо смерти хватало, и не в последнюю очередь среди них была сама королева. Возможно, Бонзол права, и врачи действительно сочли более безопасным назвать причиной смерти колдовские чары. Но даже в этом случае они не забыли о своей репутации. То, что они согласились с диагнозом, поставленным ведуньей, и признали, что Фердинандо умер от проклятия, свидетельствует, что врачи сами верили в правдоподобность такого заключения — особенно после того, как в спальне Фердинандо нашли восковую куклу с волосами «как с головы его чести, перекрученными через живот»[93]. Это также означает, что, несмотря на явный снобизм, с которым врачи вошли в комнату Стэнли, к моменту, когда они покидали ее, они испытывали определенное уважение к ведунье.
Случай графа Дерби по-своему необычен. Большинство представителей аристократии не стали бы держать у своей постели ведуна, и врачи также не одобрили такого поступка, судя по тому, как они обращались с этой женщиной. Ведунью вызвали из практических соображений: постоянных лекарей Фердинандо поблизости не оказалось. Тем не менее сам факт привлечения ведуньи — и такого скорого — показателен. Люди в окружении Фердинандо должны были знать о ней и доверять ей настолько, чтобы отдать господина в ее руки. То, что Фердинандо, в свою очередь, согласился на это, предполагает, что ее рекомендовал кто-то, к кому он прислушивался, возможно, один из слуг его покоев или кто-то из приближенных. Такие должности, предполагавшие непосредственную близость с господином, в том числе и сон у изножья его кровати, всегда строились на прочном фундаменте доверия. То, что именно благодаря человеку из господских покоев ведунья оказалась рядом с Фердинандо, — мое предположение. Я исхожу из того, что кто-то из прислуги явно знал ее и ценил ее репутацию. И судя по всему, это уважение было вполне заслуженным: независимо от того, в самом ли деле ее методы помогли Фердинандо, из сообщений о том, что она пыталась действовать даже после того, как ее прогнали, и сильно страдала во время попыток вылечить его, ясно — она полностью посвятила себя задаче.
Такую самоотдачу нельзя считать редкостью. Большинство магов должны были твердо верить в свои силы и, следовательно, серьезно относиться к своим обязанностям. Мы только что убедились, что магия исцеления может быть невероятно интимным процессом, несущим эмоциональный, а нередко и физический урон для всех участников. Огромные усилия прикладывали не только ради знатных клиентов. Об искренних попытках исцелить пациентов можно судить по примеру Элизабет Пейдж, ведуньи из Сомерсета, которую в середине 1550-х годов вызвали к заболевшему младенцу.
У Элизабет Райт, соседки Пейдж, была маленькая дочь. В епархиальной записи, где упоминается этот случай, не указан возраст девочки, но известно, что та все еще спала в колыбели. Большую часть своей короткой жизни она была здорова, но потом без видимых причин начала хворать. Естественно, ее мать обеспокоилась. Ребенок то и дело впадал в состояние, похожее на транс, и перестал есть. Не зная, что делать, Райт обратилась к Пейдж, умоляя ее прийти и объяснить, что с девочкой не так. Судя по всему, Пейдж не была акушеркой и не изучала детские болезни, но тот факт, что именно к ней обратилась обеспокоенная мать, говорит о славе целительницы. Когда вскоре после этого Пейдж любезно нанесла визит, Райт наверняка со смесью беспокойства и облегчения наблюдала за тем, как та осматривает девочку. Однако облегчение, должно быть, переросло в тревогу, когда Пейдж ушла без каких-либо объяснений. Прошло два дня, а дочь продолжала угасать на глазах у матери. Можно только представить, что выпало на долю Райт. Отчаяние, беспомощность, страх и чувство вины — вот, пожалуй, лишь немногие из ее эмоций. Не дождавшись возвращения Пейдж, Райт снова отправилась к ней. Страшась услышать, что та скажет, она тем не менее напрямую спросила, не заколдована ли ее дочь.
