– Я? – комиссар засмеялся. – Я ничего. В моей жизни есть все радости. И на Красотулю особо не рассчитывай, а лучше вообще больше не суйся к ней. А вот кое-кому ты все еще должен. Не понимаешь? – он обхватил меня рукой за шею и воткнул свой ноготь мне в затылок. – Девочке, которой ребята из «JB» расковыряли голову и превратили в безотказную куклу.
– Да катись ты! – я отбросил его руку. – С чего ты вообще взял, что это мое дело? Лучшее, что я сейчас могу для нее сделать – вообще не лезть в эти дела. Иначе одной дыркой у нее в голове станет больше. И у меня тоже. Вот только я без тебя знаю, что лучше. И кому я что должен. Я не обещаю, что «JB» не сделает из меня фарш в ближайшее время, но до того постараюсь выяснить кто вытолкнул Моно из окна гостиницы и почему моя Лань так важна для концерна, что мне смеют приходить и угрожать всякие престарелые уроды.
Я ждал презрительного смешка, но комиссар только поджал губы и вернулся к бокалу.
– Да, ты прав, пожалуй, – он некоторое время что-то бубнил себе под нос, затем оторвал пластырь с руки и показал глубокую царапину. – Видал, да? Туранка. Красивая, зараза, только дурная. Впилась своими когтями, а я держу ее за локоть – крепко держу – и думаю… Думаю, вот какое мне дело? Ну отпущу ее. Будет на одну бродяжку в Яндаше больше. У нас тут десять миллионов русских, пять – бурятов и хань[25] во всей Сиболии. Одной больше или меньше. Мне то что? Пусть миграционка их вылавливает и выдворяет за кордон. А потом понял я, Кирилл, все понял! Я же этот самый, – он пощелкал пальцами, вспоминая, – ангел! Ну, знаешь, есть такие у этих, других русских, тех, которые из Элосы. Они там верят во что-то свое, не даосы в общем. У них такие есть, с крыльями – ангелы…
– Знаю я, продолжай.
– Вот я и говорю. Там у них что-то вроде рая есть и вроде как место перед ним такое, где грехи искупить нужно, чтобы в этот самый рай попасть. А охраняют это место ангелы как раз. Вот я и есть такой. И сразу все в голове сложилось. И почему мы не в Поднебесной, как Маньчжурия та же, а тут на границах ее варимся во всем этом, – он с отвращением обвел бар рукой. – И дошло до меня, почему я ее отпустить не могу. Пристрелить могу, а отпустить нет. Понимаешь к чему веду?
Он был пьян в стельку.
– Все не так у них немного у этих – у других русских, – сказал я.
– А ты знаток что ли?
– Моно объяснял.
Комиссар фыркнул.
– Ну и ладно. Ну и проваливай к своему дружку. В выгребную яму или где он там.
В бар понемногу стягивались ночные бродяги и заполняли темные ниши. Двое дельцов за отельным столиком – очки в тонкой оправе, черные пиджаки. С ними не отрывающая глаз от телефона куколка в джинсах и белой кофте. Кислотные девочки, извивающиеся в мельтешении огней в такт пульсирующей музыке. Хань в розовой рубашке, улыбающийся телефону. Хохочущая компания что-то оживленно внушала вышибале на входе.
– Отец, поглазел – дай другим. Дуй за столик, – пятерня опустилась на плечо комиссара, но тот не обернулся.
– Кто там вещает? – спросил он меня и опрокинул еще одну рюмку.
Я посмотрел на парней с маслянистыми глазами и воротниками стоечкой. У одного пульсировал яркими диодами навороченный экутер.
– Культурные ребята. Проблем не хотят.
Комиссар обернулся и показал растопыренную пятерню.
– Пять минут, ребят. Допиваю и сваливаю, идет?
Те переглянулись и нехотя отошли.
Комиссар порылся в карманах, нашел только железную зажигалку и примерившись зажал ее в кулаке.
– Присоединишься? Одному быстро ломаем нос, со вторым вежливо разговариваем.
Я поморщился. Допил акаши и отодвинул пустой стакан.
– Пойду я. Или нужна помощь?
– Сам разберусь. Просто решил, что ты хочешь поразвлечься.
– А мне последнее время не скучно.
Я встал и направился к выходу. Сутулая спина комиссара еще виднелась за стойкой. Его кожаный плащ отражал блики зеленого и синего цвета. Поднятая рука медленно сжималась в кулак – прощался, значит. Мысленно пожелал ему удачи и тем скользким типам, поглядывающим на его место за стойкой тоже.
***
– Смотри! – Марсель сжимал мое запястье. – Прямо сюда под основание большого пальца. Незаметен и не мешает. В этом чипе все от паспорта до кошелька. Одним касанием открывает все двери в жизнь. Спросишь, больно ли это? Я отвечу – да! Чертовски больно. От того, что мой лучший друг игнорирует высокие технологии.
– Себе почему не воткнешь? – я отнял руку и теперь потирал запястье. Неприятное ощущение, что под кожей может быть что-то инородное.
Марсель усмехнулся и расстегнул манжеты. Обе его руки украшали тонкие полоски хирургических шрамов.
– Почти дюжина. На все случаи жизни.
Мы сидели на краю моста. За медленной темной рекой светились огни Малого Сычуаня, а за нами темнели ангары и устремленные в небо ржавые краны старого порта. Свет далеких прожекторов скользил по брюху облачного покрывала, нависшего над городом, и изредка выхватывал из темноты нас.
– Это очень меняет, – Марсель смотрел на свою исполосованную руку. – Сильно меняет. Только не тело, а это, – он постучал себя пальцем по виску.