Прошло две недели, потом три. Ничего не происходило: не было даже наших ненавистных семинаров по временной шкале. Я начала болтать с надзирателями через дверь на своем ужасном французском, просто чтобы хоть с кем-то поговорить. А потом, в середине четвертой недели, нас вызвали в обсерваторию, и там был накрыт стол: настоящее мясо, настоящие овощи и все что душе угодно. Вино, чай, кофе, даже нарядные официанты в форме, которые подавали нам еду на серебряных блюдах. Я начала подозревать, что Эро – неудавшийся актер. Я бы подшутила над ним, но была слишком потрясена, чтобы говорить. Вместо этого я просто подбежала к Уильяму, который раскинул руки в стороны.
Даже сквозь теплую одежду он казался невероятно худым. Я видела, что он подумал то же самое обо мне.
Чарльз, конечно, сиял здоровьем. Возможно, даже поправился. Это была вина Эро, а не его собственная, но я все равно его ненавидела. Но потом Стивенсон так горько разрыдался, что никто из нас уже не мог на него злиться. Шон потрепал его по плечу, а Уильям велел ему взять себя в руки – на его лице отражалась такая боль, что я подумала, он и сам готов расплакаться. Как и все мы.
– Это прощальная вечеринка, – радостно сказал Эро. – Один из вас на этой неделе оказал нам такую помощь, что я решил его отпустить.
У меня внутри все сжалось, потому что четыре дня назад я сломалась и написала обо всем, что знаю. Это было непростительно: меня никто не бил, и даже тот надзиратель так и не проучил меня, но я была так голодна, что больше не могла думать. Возможно, это была я; возможно, это был Чарльз.
– Уильям, – сказал Эро.
Его имя я ожидала услышать меньше всего.
– Вот сумка. В ней еда. Солдаты отвезут вас в Париж, и вы можете отправляться куда захотите, – полковник расплылся в улыбке. – Поздравляю. – Они с солдатами зааплодировали, и двое из них увели Уильяма ко входной двери. Уильям оглянулся на нас с несчастным видом, и больше я его не видела.
После этого наступила тишина. Никто не двигался. Мы были потрясены.
– Ну что же, – сказал Эро. – Ешьте! Однажды вы можете оказаться на его месте.
Мы с Фрэнком и Шоном были так голодны, что не придумали ничего лучше, чем повиноваться. Чарльз налил четыре бокала шампанского и раздал их нам.
– Пожалуй, сейчас нам не помешает напиться, – прошептал он.
Мы сели вместе, так же, как и в тот день, когда придумали свой идиотский план. Мы молча пили шампанское, слушая, как Эро и солдаты разговаривают и смеются. Они в самом деле казались довольными и расслабленными. Я подумала о том, что мне сказал Эро: он просто выполняет свой долг, стараясь быть с нами как можно мягче. Пожалуй, больше всего меня обескураживало то, что он был прав. Эро мог бы пытать нас или начать отрубать нам пальцы, но он этого не делал.
Я посмотрела на остальных. Фрэнку стал велик его морской свитер, который теперь болтался у него на плечах. Шон утратил свой обычный лоск. Даже Чарльз, который хорошо питался, вблизи выглядел не так, как обычно. Стивенсон был здоров, но казался опустошенным, и теперь, после того как он расплакался, я поняла: так Чарльз выглядел, когда был ребенком. Через какое-то время я сжала его руку.
– Я тоже написала о Трафальгаре и Ватерлоо, – сказала я, чувствуя, что сейчас важно говорить правду.
Шон кивнул:
– И я.
Фрэнк и Чарльз одновременно подняли взгляд. Они посмотрели друг на друга. Фрэнк прижал руку к глазам, и его плечи напряглись, а Чарльз, казалось, почувствовал облегчение.
– Значит, мы все рассказали ему об этом, – тихо сказала я. – Не только Уильям. Должно быть, наши показания совпали. Поэтому… он так уверен, что это правда.
– Что Уильям будет делать во Франции? – сказал Шон. Он напряженно смотрел на пузырьки в своем бокале шампанского. Он к нему даже не притронулся. – Он англичанин. Как он там один?
– Мы ничем не можем ему помочь, – сказал Чарльз. – Так что беспокоиться не имеет смысла.
Шон выглядел так, словно страшно от него устал.
– Сейчас их основная цель – Нельсон и Веллингтон, – тихо сказал Фрэнк. Он сжал рукава своего свитера. Казалось, он не слышал, о чем только что говорили Шон и Чарльз. – Боже правый.
– Но ведь они и так знают, кто такие Нельсон и Веллингтон, – сказала я. – Даже сейчас это общеизвестно. Разве нет?
– Наверное, – сказал он.
– Если они знают, где и когда им нужно победить, то это конец, – сказал Шон. В наступившей тишине он снова наполнил наши бокалы.
– Простите, – сказал Чарльз надтреснутым голосом, – но я… больше не могу. Я хочу попытаться вернуться домой. Мы знаем, что оказались здесь не из-за тумана…
– Тише, – прошептал Фрэнк.
– Мы все знаем, что оказались здесь не из-за тумана, – продолжал Чарльз. – Дело в этих столбах. Никто не строит подобные укрепления просто так. Если мы доберемся до них, то еще сможем попасть домой. Пока он не изменил будущее.
– Вы предлагаете рассказать ему что-то еще? – резко сказал Фрэнк.
– Нет, я предлагаю сбежать.
– Я пыталась, они меня поймали, – сказала я.
– Вы были одна, – сказал Чарльз. В его глазах появился лихорадочный блеск. – Давайте договоримся о времени. Сегодня в два часа ночи. У всех нас есть окна. Вылезем через них и встретимся на газоне у этой комнаты. Я трус, я сломаюсь, если он сделает что-то еще. Думаю, все мы сломаемся. Нужно выбираться отсюда.
Повисла пауза.
– Решено, – прошептал Шон.
Я поднесла свой бокал к их бокалам, умолчав, что надзиратели поставили на мои окна решетки.
Я смотрела, как они уходят: оказалось, что комната Чарльза была недалеко от моей, и я видела, как в темноте мелькнуло белое пятно, когда он осторожно спустился на маленькую мансардную крышу эркерного окна внизу. Приземлившись на дорожку, он неловко поскользнулся на гравии, а затем помчался через газон к остальным. Вскоре я услышала крики и выстрелы. Но думаю, им удалось сбежать, потому что больше я никого из них не видела.
Сегодня вечером Эро пришел ко мне с дорогой бутылкой вина. Теперь мы с ним друзья. Думаю, он простил меня за то, что меня растили как принцессу, а я простила его за то, что он выполнял долг перед своей страной.
– Мадемуазель, – сказал он, сияя. Он называл меня так все эти годы, хотя сейчас мне сорок лет и это звучит нелепо. Эро пытается быть со мной любезным. – Это случилось. Мы победили в Трафальгарском сражении и захватили Лондон. Война окончена, – он поднес свой бокал к моему и принял сокрушенный вид, стараясь скрыть свое ликование. Иногда он был неожиданно милосерден. – Мне очень жаль, мадемуазель. Это была достойная битва.
Вот я и подумала, что стоит записать, как все это случилось. Сегодня утром я повешусь. Не думаю, что это кому-то поможет – здесь уже ничем не помочь, – но, по крайней мере, это будет справедливой расплатой. Возможно, другие «имперцы» отыскали вас в Англии. Возможно, они помогут вам что-то исправить. Если же нет – храни вас Господь, потому что грядет Террор.
