Сразу за оконечностью залива стоял французский флот. Они провели там тридцать дней, ни разу не тронувшись с места, даже ради разведки. Не потрудились открыть огонь по английским фрегатам, которые подплывали на них посмотреть. Жены их офицеров даже стали спускаться с кораблей, чтобы посмотреть на жен английских офицеров, отправляющихся на лодках за покупками в Кадис. Это был странный, крошечный жест дружелюбия в разгар строгой блокады. Если бы в одной из этих лодок находился хоть один мужчина, все было бы совершенно иначе. Но все решили, что должна быть какая-то грань: в данном случае – не огорчать женщин.
Два матроса над Кайтом, прокрашивавшие следующую полосу, бормотали, что их занятие лишь способ убить время. Он плеснул в них краской.
– Не отвлекайтесь.
– Да, сэр, – поспешно ответил один из них.
Обычно офицерам было труднее всего заставить людей себя слушать. Кайту же хотелось, чтобы его слушали меньше. Он никогда не делал ничего заслуживающего внимания, у них не было причин его бояться. Цель их работы в самом деле была сомнительной. Они красили, потому что все, чего в действительности хотел добиться Нельсон, – это приятный глазу эффект шахматной доски, который создавал черно-желтый окрас корпусов. Когда орудийные порты открывались, на желтых полосках появлялись черные квадраты, и адмирал хотел, чтобы мачты гармонировали с остальной частью корабля.
Том выбрался из каюты, слегка растрепанный от жары, и прислонился к гакаборту как раз напротив качелей, на которых висел Кайт. Судя по складкам на его жилете, он сегодня уже стоял у других поручней.
– Приветствую, – сказал Том. – Почему… почему? – он указал на банку с краской. – У нас что, нет матросов, лейтенант? Вы что, не получили бумаги, которые я подготовил?
– Я устал махать «Ориону», сэр, – сказал Кайт, и над ним раздалось одобрительное бормотание. У него в груди что-то неприятно шевельнулось. Рано утром Джем помахал ему в ответ с другого корабля. Они могли как следует разглядеть друг друга только в телескопы. Он испытал облегчение, узнав, что Джем цел и невредим, но оно было недолгим.
– Значит, мы красим, – заключил Том. Казалось, он хотел добавить что-то более толковое, но так ничего и не придумал.
Кайт поймал себя на том, что потирает татуировку под рукавом, и почувствовал, что его распирает от желания поговорить с Джемом. Оно овладело им с такой силой, что он был готов начать подавать сигналы дымом.
– Капитан, нельзя ли нам… – начал один из матросов.
Том поднял голову.
– Нельзя ли перейти на другой корабль, несмотря на то что на «Ройял Соверен» нет сигнального флага, указывающего на то, что нам разрешено перемещаться между кораблями?
– Но дамам ведь можно, – с надеждой сказал матрос.
– Уже нет. Со вторника это запрещено, – вздохнул Том. Неподалеку «Ройял Соверен» налетел на какое-то препятствие в воде и покачнулся. – Черт возьми, чем лорд Коллингвуд занимается целыми днями? Даже моллюски – и те больше нуждаются в обществе. Само собой, мы должны быть в состоянии готовности, а не болтаться между кораблями на лодках, но ни с кем не общаться три недели? У него либо очень потешная собака, либо исключительно красивый юнга.
– Думаю, это собака: с юнгой пришлось бы разговаривать, – сказал Кайт. Правило держать свое мнение о старших офицерах при себе утратило силу примерно в то же время, когда закончился сахар.
Один из матросов тихо выругался, попав краской за пределы полоски. Кайт передал ему банку со скипидаром. Отпустив ее, он почувствовал, что пальцы стали липкими. В открытом море не должно было быть душно, но воздух здесь казался таким же спертым, как в каком-нибудь крошечном переулке. Матросы даже бросили ловить рыбу, сидя на пушках. Ловить было нечего: единственными живыми существами были медузы, которые отпугивали всех остальных. На «Орионе» кто-то натянул бельевую веревку между четырьмя открытыми орудийными портами. Кайт видел висящие на ней рубашки. Море было слишком спокойным, чтобы их забрызгать.
Поначалу матросы на палубе старательно трудились, но теперь все замедлились. Стояла невыносимая жара, и большинство из них сняли рубашки, завязав их на поясе. Темнокожие мужчины настолько загорели, что их татуировки стали не видны, а белокожие – обгорели. Боцман, которому было совершенно нечем заняться, хотя он нес вахту, прислонился к основанию мачты, держа в руках ружье на случай, если удастся подстрелить какую-нибудь пролетающую мимо птицу, но те не появлялись. Пытаясь сбросить оцепенение, в котором он находился весь день, Кайт опустился рядом, хотя говорить было не о чем. Ему стало казаться, что даже молчать лучше с кем-то. Боцман взглянул на него, и они стукнулись костяшками пальцев. Кайт показал ножницы, а боцман – бумагу. Камень, ножницы. Камень, камень. Боцман толкнул его ногой.
