Всякий рассуждающий о четырех вещах достоин того, чтобы не быть рожденным на свет: а именно о том, что вверху, что внизу, что прежде и что после.
Я объявился в «Гарамоне» как раз в тот день, когда принесли устанавливать Абулафию и когда Бельбо и Диоталлеви устраивали знаменитое прение об именах Бога, а Гудрун подозрительным взором сверлила незнакомых мужчин, внедрявших что-то беспокойное в дебри ее любимых пыльных рукописей.
– Садитесь, Казобон, вот вам проекты и заявки по истории металлов. – Заведя меня к себе в кабинет, Бельбо выложил на стол рукопись, предметный указатель, наброски художественного оформления. От меня требовалось читать текст и подбирать иллюстрации. Я сказал, что в миланских библиотеках, судя по всему, можно найти подходящий материал.
– Это недостаточно, – сказал Бельбо. – Вам придется поездить. Например, в Музее науки в Мюнхене замечательная фотоколлекция. Потом, конечно, Париж, Консерваторий Науки и Техники. Мне бы самому хотелось туда съездить, будь время.
– Хороший музей?
– Тревожный музей. Триумф механицизма в готическом соборе… – Он поколебался, подровнял стопку бумаг на столе. Потом, как будто опасаясь, чтоб не прозвучала чересчур серьезно его откровенность: – Там Маятник.
– Какой маятник?
– Маятник Фуко.
Он рассказал мне о маятнике Фуко именно то, что я думал и видел недавно, в субботу, в Париже, а может быть, в Париже в субботу я понимал все и видел таким образом именно из-за того, что меня подготовил Бельбо. Но в первый раз, после его рассказа, я не выразил сильного энтузиазма, и Бельбо посмотрел на меня как на человека, который в Сикстинской капелле спрашивает: «И это все?»
– Дело, что ли, в атмосфере этой церкви – уверяю вас, вы ощутите сильнейшее волнение. Мысль о том, что все течет, но при этом у вас над головою – единственная стабильная точка универсума… В ком нет веры, тем это позволяет снова обрести Бога, не ставя под сомнение свое неверие, потому что Бога в данном случае можно назвать Нулевой Точкой. Для людей моего поколения, которых кормили разочарованиями и на обед и на ужин, это довольно заманчиво.
– Нас накормили разочарованиями побольше вашего.
– Ну что за мания величия. Для вас это был просто эпизод. Запели «Карманьолу», глядь, а вокруг Вандея. Ничего, то прошло – и это пройдет. С нами было другое. Сначала фашизм, хотя мы были в то время почти детьми, играли в фашизм как в сыщики-разбойники. Тем не менее точка отсчета – судьбы храбрых – нами была от фашизма получена. Потом другая точка отсчета, Сопротивление, особенно для того, кто, как я, наблюдал его со стороны и воспринял его как рождение после смерти, как путь зерна, как коловращение времен года, как равноденствие… или солнцестояние, я всегда их путаю… Потом одни избрали точкой отсчета Бога. Другие рабочий класс. А третьи и то и другое сразу. Интеллигенту приятно думать, что красивый, здоровый, сильный рабочий пересоздаст мир. А потом – это, кстати, застали уже и вы – рабочий продолжал существовать, а рабочего класса не стало. Класс, наверное, расстреляли в Венгрии. Появились вы. Для вас, я думаю, все было естественно и даже весело. Для моего возраста – нет: сведение счетов, угрызение, раскаяние, регенерация. Мы были проигравшими. Вы пришли с энтузиазмом, храбростью, самокритикой. Тогда мы, тридцатипяти-сорокалетние, увидели в вас надежду. Унизительную, но надежду. Учиться у вас. Начинать все с нуля. Мы перестали носить галстуки, выбросили приличные плащи и купили куртки на барахолке. Кое-кто из нас уволился с работы, чтобы не прислуживать классу хозяев…
Он закурил и притворился, что притворяется взволнованным – чтобы отвлечь внимание от искреннего волнения.
