Маятник Фуко полностью

– Произошло, что, по-видимому, партизаны из отряда Терци сделали выводы из бормотанья Аделино Канепы и увидели в дядюшке Карло олицетворение режима на местах, и его забрали, чтобы дать урок всему нашему городишке. Дядю Карло вывезли на полуторке за город и представили пред светлые очи командующего Терци, сверкавшего орденами и медалями, с автоматом в правой руке и с костылями в левой. На это дядя Карло, и вы знаете, я не думаю, что это была военная хитрость, скорее инстинкт, привычка, корпоративная традиция, – вытянулся по стойке «смирно» и отрапортовал: майор альпийских стрелков Ковассо Карло, инвалид войны, герой войны, награжден серебряным орденом. Тогда этот самый Терци тоже вытянулся по стойке и отрапортовал: фельдфебель Ребауденго, карабинерский его величества стрелковый полк, исполняю обязанности командующего бадолианской бригадой имени Беттино Рикасоли, награжден бронзовой медалью. Где воевал, спросил дядюшка Карло. Терци, голосом подчиненного: населенный пункт Пордой, господин майор, высота 327. Черт подери, отреагировал дядя, я был на высоте 328! Третья рота, под Сассо ди Стриа! Бой в день равноденствия? Так точно, бой в день равноденствия. Артобстрел горы Пять Пальцев? Ядри меня в душу, если забуду тот артобстрел, господин майор. А штыковая атака накануне святого Криспина? Разрази меня гром и так далее в подобном духе. После чего один без ноги и другой без руки, одно тело, одна душа, обнялись по-братски и Терци сказал: видите ли, кавальере, понимаете, господин майор, у нас тут данные, что вы обираете население на потребу фашистским марионеткам, а следовательно, работаете на иноземных захватчиков. Видите ли, команданте, сказал ему на это дядюшка Карло, у меня семья и зарплату я получаю от государства, а государство это выбирал не я, что бы вы делали на моем месте? Дорогой майор, отвечал командующий Терци, на вашем месте я бы делал то же самое, но постарайтесь хотя бы помедленнее перекладывать эти ваши бумажки, не торопитесь отсылать их. Посмотрим, отвечал Терци мой дядюшка Карло, я не имею ничего против вас и вашей команды, вы ведь тоже сыновья Италии и добрые солдаты. Думаю, что они объяснились прежде всего потому, что и тот и другой выговаривали слово Родина с большой буквы. Терци распорядился, чтобы майору выделили велосипед. Дядя вернулся. Аделино Канепа не показывался в сад после этого много месяцев. Вот я к чему. Не знаю, то ли они имеют в виду под духовным рыцарством, но уверен, что существуют такие связи, которые действуют super partes.

Вошла Лоренца Пеллегрини. Бельбо посмотрел на потолок и заказал последний мартини. Напряжение стало невыносимым, и я начал привставать. Лоренца меня удержала: – Нет, нет, пошли все вместе, сегодня вернисаж у Риккардо, он перешел на новую манеру! Потрясающий художник, Якопо, я же вас знакомила.

Я знал этого Риккардо, он околачивался в «Пиладе», но тогда я еще не мог понять, из-за чего взгляд Бельбо еще больше сгустился на потолке. После этого, прочтя файлы, я понял, что Риккардо – это человек со шрамом, с которым Бельбо не осмеливался затеять ссору.

Лоренца повторяла: пойдем, пойдем, галерея совсем недалеко от «Пилада», там намечается отличная выпивка, вернее даже отличная оргия. Диоталлеви, потрясенный, сразу выпалил, что опаздывает домой, а я завяз в нерешительности, идти не хотелось, но было очевидно, что Лоренца хочет, чтобы был и я, и это дополнительно нервировало Бельбо, потому что при мне ругаться было невозможно. Но она приглашала так настойчиво, что я потащился за ними.

Мне этот Риккардо нравился довольно мало. В начале шестидесятых он малевал скучноватые картины, состоящие из переплетения черных и серых штришков, очень геометричные и с оптическими эффектами, от которых все прыгало в глазах. Произведения назывались «Композиция 15», «Параллакс 117», «Евклид X». В шестьдесят восьмом он выставлялся в домах, захваченных студентами, слегка поменял палитру, полюбил резкие черно-белые контрасты, мазки стали более толстыми и названия изменились в сторону «Ce n’est qu’un début»[61], «Молотов», «Пусть расцветают сто цветов». Когда я вернулся в Милан, оказалось, что он популярен в кругу, где обожают доктора Вагнера. Он изничтожил черный цвет, перешел на белые щиты, где контрастно выделялись лишь разнонаправленные волокна пористой бумаги «Фабриано», и таким образом картины, как он объяснял, приобретали разнообразное настроение в зависимости от угла падения света. Назывались они «Апология амбивалентного», «Перекор», «Çа»[62], «Berggasse»[63], «Яйность» и так далее.