– Это дела не меняет. Читал, как будто комиксы. Прямо с листа. Так вот в одном госпитале в Венеции он увидел старую, неграмотную нянечку, такую Иоанну, и посмотрел на нее и сказал, вот я понял, это новая инкарнация Софии, Эннойи, это Великая Матерь Мира сошла к нам, чтобы спасать весь наш этот мир, имеющий женственную душу. И тогда Постэль ее увел, Иоанну, и все считали его ненормальным, а он ничего, стал ее обожать, пытался освободить ее от владычества ангелов, а когда она скончалась, он глядел на солнце в течение часа и множество дней не ел и множество дней не пил, в нем обитала Иоанна, которая умерла, но как будто бы она не умирала, потому что она всегда есть, она обитает в мире, и время от времени снова отрождается, то есть, как бы это сказать, воплощается… Ну что, разве не трогает до слез?
– Просто до рыданий. И тебе так сильно нравится, что ты София.
– Я и для тебя София, дурачина. До меня у тебя были кошмарные галстуки и перхоть.
Риккардо снова ухватился за ее затылок. – Могу я принять участие в вашем разговоре? – спросил он.
– Твое дело танцевать. Ты просто орудие моей похоти.
– Меня вполне устраивает.
Бельбо продолжал, как будто бы Риккардо не существовало: – Значит, ты ему блудница, ты ему феминистка по культурным связям, а он тебе Симон.
– Никакой я не Симон, – проблеял Риккардо заплетающимся языком.
– О тебе никто не говорит, – отрезал Бельбо. До тех пор я тихо мучился за него. Он, обычно такой сдержанный в любых своих проявлениях, сейчас разыгрывал свою любовную драму на глазах у свидетеля, более того, у соперника. Но с этой самой последней реплики я понял, что, оголяя чувства на глазах у этого, – при том что настоящим соперником выступал в данный момент еще один, – он утверждает этим единственным способом, что располагает правом владеть Лоренцей.
Лоренца тем временем отвечала ему, разжившись еще одним бокалом выпивки у проходившего мимо гостя: – Ну ладно, все это понарошку. Люблю-то я тебя.
– Еще не хватало, чтоб ты меня ненавидела. Слушай, я хочу идти домой, у меня приступ гастрита. Я, наверно, все еще во владычестве низкой материи. Мне же Симон ничего не обещал. Пойдешь со мной?
– Ну давай еще немножечко тут побудем. Тут так классно. Тебе разве не нравится? И мы еще не посмотрели картины. Ты видел, что Риккардо одну картину писал с меня?
– С тебя, с тебя. Я бы с тебя вообще не слезал, – всунулся Риккардо.
– Фу, похабщина. Отойди. Я говорю с Якопо. Якопо, ну что такое, только ты играешь в интеллектуальные игры со своими знакомыми, а мне запрещается? Кто на самом деле относится ко мне как к куртизанке? Ты!
– Я, я. Я толкаю тебя в объятия седовласых старцев.
– Никаких объятий не было. Учти, что он не сатир. Тебе как раз не нравится, что он не тянет меня в постель, а считает интеллектуальным партнером.
– И светочем.
– Вот этого ты не должен был говорить. Риккардо, уведи меня и поищем чего-нибудь еще выпить.
– Нет уж, погоди, – сказал Бельбо. – Сейчас ты мне объяснишь, правда ли ты приняла его всерьез. А я подумаю, совсем ты сошла с ума или еще не до конца. И перестань пить. Ты приняла его всерьез?
– Но, милый, я же говорю, это у нас игра. Самое интересное в этой истории, что когда София понимает, кто есть она, она освобождается от тирании ангелов, чтобы двигаться куда хочет и быть свободной от греха…
– А, ты перестала грешить?
– Умоляю, передумай, – промурлыкал Риккардо, целомудренно целуя ее в лоб.
– Наоборот, – отвечала она снова Бельбо, не обращая внимания на художника, – все такое, что ты думаешь, это вовсе не грех, и можно делать все что угодно, чтобы освободиться от плоти и попасть на ту сторону добра и зла.
Она ткнула в бок Риккардо и оттолкнула от себя. И громко выкрикнула: – Я София, и чтобы освободиться от ангелов, я должна прострать… простирать… распрострать свой опыт на все разряды греха, в том числе самые изысканные!
Легонько покачиваясь, она направилась в угол, где сидела девица в черном одеянии с подрисованными глазами и безумно бледная. Лоренца вывела девицу на середину зала, и они принялись извиваться, прижавшись животами, повесив руки по сторонам тела. – Я и тебя могу любить, – говорила Лоренца, целуя ее в губы.
Народ выстроился полукругом, все слегка возбудились, слышались какие-то выкрики. Бельбо сидел неподвижно и наблюдал за происходящим с видом финдиректора, пришедшего на репетицию. При этом он был мокрый от пота и у него прыгал угол левого глаза – тик, которого до тех пор я не замечал. Внезапно – с тех пор как начался танец, прошло не менее пяти минут, причем пантомима становилась все похотливее, – он отчетливо произнес: – Прекрати немедленно.
Лоренца замерла, раздвинула ноги, вытянула вперед руки и выкрикнула: – Я есмь великая блудница и святая!
– Ты есть великая дрянь, – ответил Бельбо, поднялся, сдавил руку Лоренцы за запястье и повел ее к выходу из галереи.
– Не смей, – бушевала она. – Кто тебе позволил… – И тут же расплакалась, обняв его за шею: – Миленький, я София, твоя половина, не сердись на меня за это…
