Я коротенько изложил автобиографию, невероятные металлы включительно.
Он спросил: – Но в этом вашем издательстве, или в его шикарном филиале, выпускают и книги на оккультные темы?
Откуда он знал о «Мануции»? Сведения, подобранные, когда его интересовал Бельбо, несколько лет назад? Или он все еще идет по следу Арденти?
– При таком количестве типчиков вроде Арденти, которые околачивались в «Гарамоне», а «Гарамон» их пытался перепихнуть в «Мануция», – сказал я, – господину Гарамону пришло в голову сыграть на их сумасшествии. Кажется, это окупается. Если вас интересуют личности вроде старого полковника, там их пруд пруди.
Он ответил: – Да. Но Арденти пропал. Надеюсь, остальные на месте.
– Пока да. Чтобы не сказать «увы, да». Знаете, комиссар, ужасно хочется задать вам один вопрос. Думаю, при вашей профессии пропавшие без вести, или еще хуже того, попадаются вам ежедневно. Вы всем им уделяете такое… значительное время?
Он посмотрел на меня с лукавством. – А почему вы считаете, что я до сих пор уделяю время полковнику Арденти?
Что же, отбил прекрасно. Но если я буду поактивнее, ему ничего не останется кроме как открыть карты. – Бросьте, комиссар, – сказал я тогда. – Вы знаете все о «Гарамоне» и «Мануции», вы идете в библиотеку за книгой про Агарту…
– А что, разве от Арденти вы что-то слышали про Агарту?
Опять касание. И действительно, Арденти говорил нам, в частности, про Агарту, если не ошибаюсь. Я удачно выкрутился: – Нет, но что-то он плел про тамплиеров, если помните.
– Помню, – кивнул он. Потом добавил: – Но вы не должны представлять себе так, что мы занимаемся одним делом вплоть до победного конца. Так бывает только в телефильмах. В действительности же полицейский как зубной врач, пришел пациент, поковырялся в его зубе, он ушел с номерком на следующую неделю, тем временем появилась сотня новых. Такой случай, как с этим полковником, может находиться в архиве пусть даже и десять лет, но потом, при расследовании другого дела, снимая показания с совершенно случайного человека, вдруг выходит наружу след, хлоп, мгновенно представилось все по-другому, после этого начинаешь решать задачку. Потом новый хлоп. Или никакого хлопа, и дело возвращается в архив.
– Какой же хлоп в отношении Арденти случился недавно?
– Вам не кажется, что такие вопросы не задают? Ничего, ничего, у меня нет секретов. Полковник выплыл совершенно неожиданно. Мы держали под колпаком одного типа по абсолютно другому поводу и заметили, что он посещает «Пикатрикс», вы, наверно, слышали об этом клубе…
– Я слышал о журнале, о клубе почти ничего. Чем они занимаются?
– Да ничем, ничем. Довольно спокойное место. Немножко они все чокнутые, но ничего особенного. Однако я сразу вспомнил, что у них толокся и Арденти. Вся наша профессиональность состоит в таких вещах. Вспоминать, где ты слышал имя или видел лицо. Даже по прошествии десяти лет. Тогда я заинтересовался, чем сейчас занимаются в «Гарамоне». Вот и все.
– А какое отношение клуб «Пикатрикс» имеет к политической полиции?
– Не сомневаюсь, что слышу голос незапятнанной совести, но любопытничаете вы подозрительно.
– Вы же сами позвали меня пить с вами кофе.
– Это правда, к тому же у нас обоих нерабочее время. Я вам отвечу. До определенной степени в этом нашем мире все состыкуется со всем. – Бесценная герметическая философема, хихикнул я про себя. Но он продолжал: – То есть я не хотел бы утверждать, что пикатриксовцы замешаны в политике, но, знаете ли… Раньше мы искали краснобригадников в коммунах, а чернобригадников в спортзалах. Теперь легко может оказаться все наоборот. Странно стало в мире. Честное слово, десять лет назад работать было проще. Сейчас даже среди идеологий уже нет религии. Сколько раз я мечтал перейти в отдел наркотиков. Там хотя бы, кто торгует героином, не философствует. Там у людей устоявшаяся система ценностей.
Он помолчал еще немного с тем же нерешительным видом. Затем вытащил из кармана записную книжку размером с поминальник. – Послушайте, Казобон, вы по работе все время встречаете странных людей. Читаете еще более странные книги. Можете помочь мне? Что вы знаете о синархии?
– Ох, вот тут вы меня подловили. Да почти ничего. Слышал этот термин в связи с Сент-Ивом, и все.
– Но что о ней вообще говорят?
– Если о ней вообще и говорят, то в мое отсутствие. По-честному, мне в ней видится что-то фашистское.
