Имя файла: Странный кабинет доктора Ди
Забываю, что я Талбот. С тех пор, как пользуюсь именем Келли. Я всего лишь подделывал документы. Многие так поступают. О, люди королевы жестоки. Чтоб закрывать мои рваные уши, ношу скуфью черного цвета, и шепчутся, будто я маг. Ну ладно. Доктор Ди благодаря такой славе процветает.
Я ездил в Мортлейк, нашел его над картой. Он был загадочен, старый одержимец. Зловещие пламена в хитром взоре. Костлявой рукой дергает бороденку.
– Это рукопись Рогира Бэкона, – сказал он. – Взял ее на время у императора Рудольфа. Вы знаете Прагу? Рекомендую. Может быть, переменит всю вашу жизнь. Найдете tabula locorum rerum et thesaurorum absconditorum Menabani…[78]
Мне удалось подсмотреть какую-то запись таинственным алфавитом. Он переписывал из книги… Он заметил, выхватил и затаил запись в стопке пожелтевших листов. Живу в эпоху, в кругу, где каждый лист, даже только что выделанной бумаги, с рождения желт и дряхл.
Показал ему наброски сонетов к Темной Леди. Светлейшей, в памяти отрочества. Темной от сумерек времени, куда она ускользнула. Канва моей трагичности, жизнь Джо Лимонника. Джо вернулся в Англию в свите Уолтера Рейли. Открытие: отец отравлен братом-прелюбодеем. Черная Дея. Черная белена (ботаническое имя: guisquiamo).
– У вас есть талант, Келли, – сказал доктор Ди. – И нету денег. Один… тайный сын, чей – вам не следует даже сметь воображать… По моему решению взойдет к почестям и славе. Он не одарен. Вы будете его тенью. Пишите и существуйте в отсвете славы. Только вы и я будем знать, что эта слава ваша, Келли.
Многие годы я вью канву, которая в глазах всей Англии, в глазах королевы связывается с именем бледного и немощного… If I have seen further it is by standing on ye shoulders of a Dwarf[79]. Мне было тридцать, и не позволю никому говорить, что это лучший человеческий возраст. Фраза Поля Низана.
– Уильям, – сказал я. – Отрасти волосы, закрой уши, тебе так лучше. – Это входило в мой план (заменить его собою?).
Можно ли жить, ненавидя Трясуна, Копьеносца, который на самом деле – ты? That sweet thief which sourly robs from me[80]. Тише, Келли, сказал мне Ди, зреть в тени привилегия тех, кто готовится к захвату мира. Keepe a Low Profyle[81]. Уильям просто прикрытие, одно из многих.
И Ди посвятил меня… о, лишь отчасти! в Космический Заговор. Тайна Тамплиерства! Какая ставка в игре, спросил я. – Ye Globe![82] Долгое время я ложился спать рано, это фраза Пруста, но однажды в полночь я залез в сундуки старого Ди и выискал формулы, чтобы вызывать ангелов, как он, в полнолуние. Ди нашел меня навзничь в середине круга Макрокосма. На лбу выгорела Соломонова пентаграмма. Теперь мне приходится надвигать скуфейку очень низко.
– Если не знаешь, не лезь, – сказал старый колдун. – Осторожнее. А то и нос тебе отрежут. I will show you Fear in a Handful of Dust…[83]
Он воздел свою тощую руку и вскричал ужасное слово: Гарамон! Меня ожгло неутолимым пламенем изнутри, и я бежал в ночь.
Прошел год, пока Ди простил меня и посвятил мне Четвертую книгу своих «Тайн» «Post reconciliationem kellianam»[84].
Этим летом я был во власти отвлеченных неистовств. Ди созвал нас в Мортлейке. Были я, Уильям, Спенсер и молодой аристократ с ускользающим взором, Фрэнсис Бэкон. Не had a delicate, lively hazel Eie. Доктор Ди сказал мне: it was like the Eie of a Viper[85].
Ди пересказал нам часть Всепланетного Заговора. Предстояло встретиться в Париже с франкским крылом тамплиерства и свести воедино два куска географической карты. Ехать должны были Ди и Спенсер в сопровождении Педро Нуньеса. Мне с Бэконом были вверены некие документы под присягой, что мы их вскроем, буде посланные не вернутся.
Они вернулись, ругаясь. – Невозможно, – повторял Ди, – План совершенен, как моя «Monas Ierogliphica». Мы не могли пропустить друг друга в ночь святого Иоанна.
Не люблю, когда меня недооценивают. – Ночь Иоанна по-нашему или по-ихнему?
Ди хлопнул себя по голове и изрыгнул кошмарные проклятия. – О, – вскричал он, – from what power hast thou this powerful might?[86] Бледный Уильям записывал эту фразу, бессильный плагиатор. Ди лихорадочно листал лунарии и эфемериды. – Кровь Господня и Имя Господне, как я мог оказаться столь недалеким? Ты, дрянное подобие космографа! – напустился он, синея, на Нуньеса. – Вечно я должен за вас работать! – И затем: – Амана-зиэль Зоробабель! – возопил он. И Нуньеса как будто невидимый овен прободал в желудок, он попятился на несколько шагов и опустился наземь. – Ничтожество, – сказал ему Ди.
Спенсер был бледен. Сказал через силу: – Можно забросить приманку. Я кончаю поэму, аллегорию о королеве фей, куда мне хотелось поместить Рыцаря Красного Креста… Я напишу. Истинные тамплиеры нас опознают, найдут нас…
– Знаем тебя, – сказал Ди. – Пока ты напишешь и твой труд будет замечен, пройдет десятилетие. Но за мысль о приманке спасибо.
– Почему вы не свяжетесь с ними через ваших ангелов, доктор? – спросил я.
– Ничтожество, – произнес доктор снова, теперь обращаясь ко мне. – Ты не читал Тритемия! Ангелы открывают получателю смысл известия, но он должен прежде его получить. Мои ангелы не почтальоны. Французов мы потеряли. Но у меня есть план. Я знаю, как связаться кое с кем из немецкого эшелона. Наш путь лежит в Прагу.
Мы услышали шум, тяжелая плюшевая завеса пошевелилась, и вслед за бледной рукой появилась Она, Девствующая Надменность. – Ваше Величество, – склонились мы. – Ди, – произнесла она, – мне все известно. Не думайте, будто мои предки приютили Кавалеров для того, чтобы допустить их до властвования миром. Я требую, понимаете, требую, чтобы в конечном счете тайна осталась апанажем Короны.
– Ваше Величество, я добуду эту тайну, добуду любым способом, и добуду ее для Короны. Я должен узнать, кто иные владетели, так проще всего; но когда они в своей глупости поведают, что знали, мне не затруднительно будет уничтожить их, кинжалом либо мертвой водою.
На лице Королевы-Девственницы промелькнула жестокая усмешка. – Прекрасно, мой добрый Ди. Мне нужно не столь уж много. Тотальная власть. Вам, если все выполните, орден Подвязки. Тебе, Уильям, – и она обратилась с непристойной медоточивостью к своему мелкому параситу, – другая Подвязка и другое Руно. Сопровождай меня.
Я успел шепнуть на ухо Уильяму: – Perforce I am thine, and that is in me…[87] Он вознаградил меня маслено-признательным взглядом. И последовал за королевой за занавеску. Je tiens la reine! Так у Малларме.
………………
Мы с Ди в Златом Граде. В узких и зловонных переулках недалеко от кладбища евреев, Ди призвал к осторожности. – Если новость о небывшей встрече уже распространилась, другие группы сейчас уже действуют собственным ходом. Боюсь иудеев, иерусалимитяне имеют в Праге множество агентов…
Был вечер. Снег блестел, синий. У темного входа в еврейский квартал грудились прилавки рождественского базара, а в середине, окутанный багряным пологом, светился похабный вертеп с марионетками, в чадящих факелах. Но сразу за ним, пройдя под портал из кубических камней, рядом с бронзовым фонтаном, с ограды которого свисали длинные сосульки, открывался ход на улицу-коридор. В старых дверях золотые львиные головы держали в зубах бронзовые кольца. Легкая дрожь сотрясала древние стены. Необъяснимые звуки исходили от низких крыш, вытекали из желобов. Дома выдавали призрачное свое бытие, оккультные властители улиц… Облезлый ростовщик в заношенном лапсердаке задел нас на ходу, лопоча: – Берегитесь Атаназиуса Перната… Ди проговорил: – Не того Атаназиуса мы должны беречься. – И внезапно мы оказались на улочке Златоделов.
Там, и уши, которых у меня нет, вздрагивают от воспоминания под сальною скуфейкой, внезапно в темноте у нового непредсказуемого заулка перед нами вырос гигант, чудовищное создание, серое, с безжизненным видом. Оцепенелое туловище в патине бронзы налегает на узловатую витую палку. Сильный запах сандала исторгался от видения. Я почувствовал смертный ужас, сгущенный по велению заклятия в презренной твари. Я не мог отвести взора от прозрачного дымного круга, облекавшего его плечи, в котором различал хищный абрис египетского ибиса, и бледно, бледно трепещущие, фоном, другие тысячи ликов, кошмары моего воображения, проклятия памяти. Контуры призрака брезжили в тумане, тело его то взбухало, то сморщивалось, как будто минеральное дыхание пропитывало его громаду… И – о страх! – на месте ступней врастали в снег бесформенные обрубки. Их мясо, бурое и бескровное, плющилось книзу жирными кольцами, нависая.
Ненасытная моя память…
– Голем! – вымолвил Ди. Поднял руки, и черная сутана широчайшими рукавами коснулась земли, и создалось нечто вроде передачи, привод, привязь от вознесшихся воздушных дланей к поверхности, или к глубинам земли. Иезавель, Мальхут, Smoke gets in your eyes! – прокричал он. И сейчас же рассыпался Голем, подобно песочному замку. Нам в глаза полетели крупицы глины от панциря, дробившиеся, как атомы на ветру, и перед глазами у нас осталась кучка отожженного пепла. Ди наклонился, подобрал обрывок бумаги и спрятал на груди под рясой.
Тут-то и вышел из-за угла старый раввин, в ермолке, почти такой же, как та шапочка, что на мне. – Доктор Ди, полагаю? – спросил он. – Here Comes Everybody, – смиренно ответствовал Доктор, как в Финнегане. – Рабби Аллеви! Приятная встреча!
Тот в ответ: – Вы не видели существо?
– Какое? – спросил Ди будто в удивлении. – Какого рода существо?
– К дьяволу, Ди, – крикнул рабби Аллеви. – Моего Голема!
– Вашего Голема? Мне о нем неизвестно.
– Поосторожнее, доктор Ди, – прошипел с ненавистью Аллеви. – Вы ввязываетесь в игру крупнее себя.
– Не знаю, о чем говорите вы, рабби Аллеви, – ответил ему Ди. – Мы прибыли, чтоб сработать несколько унций золота для вашего императора. Мы не дешевые некроманты.
– Верните мне хотя бы записку, – хрипло молил раввин.
– Какую записку? – спросил Ди с дьявольским видом неведения.
– Будьте вы прокляты, доктор Ди, – сказал еврей. – Истинно говорю вам: не увидите зари нового столетия!
И он растаял в ночи, пережевывая темные согласные без единого гласного звука. О Дьявольский, о Святой язык во языцех!
Ди привалился к обындевелому боку дома, земляной в лице, волосы вздыбились на черепе, как на черепе змеи. – Знаю, знаю, рабби Аллеви, – прошептал он. – Умру 5 августа 1608 года по григорианскому календарю. Вот что, Келли, помогите мне сделать работу. Именно вам суждено довести ее до финала. Gilding pale streams with heavenly alchymy[88], запомните эти слова.
Я запомнил их, и Уильям со мной, и Уильям против меня.
Ничего больше не сказал. Бледный туман, вычесывавший спину о стекла, коричневый дым, вычесывавший спину о стекла, лизал закоулки вечера (как пишет все тот же Элиот). Теперь мы были в другом переулочке. Белые дымы лезли из-под железных ставен, упиравшихся в землю, из кривобоких лачуг, разыгрывавших гаммы порыжелых и заржавевших серых тонов. Я видел, как некто, придерживаясь, спускался по ненатурально октогональным ступеням. Старый хрыч в долгополом рединготе и в шляпе-цилиндре. Ди тоже заметил его: – Калигари! Он тут! И в доме мадам Созострис, главной ясновидицы! Надо действовать скорее! Мы ускорили шаги, и вскоре в зыбучем освещении перед нами предстала дверь мрачновато-семитской наружности.
Мы стукнули, и дверь по наитию распахнулась. Перед нами – широкая зала, вся в семисвечниках. Барельефы – тетраграммы, звезды Давида – разбросаны веерами по стенам. Древние скрипки колера лака старинных картин грудились у входа на прилавке анаморфной неправильной формы. Крупный крокодил свисал – сушеное чучело – с горбатого свода пещеры, колыхаясь в вечерней зяби, в тусклом свете единственного факела… может, многих факелов? Может, ни единого? В отдалении, перед балдахином, где на постаменте высился ковчежец, коленопреклоненный, в молебной позе, проборматывая непрерывно и богохульно семьдесят два Божественных Имени, находился Старец. Я осознал, то есть мгновенным озарением Нус было мною осознано, что это был Генрих Хунрат.
– Выкладывайте, Ди, – произнес он, оборачиваясь и прерывая свою молитву. – Зачем пожаловали?
Он походил на мумифицированного броненосца, на игуану без возраста.
– Хунрат, – сказал ему Ди. – Третья встреча не состоялась.
Хунрат изрыгнул ужасающее проклятие: – Lapis exillis! Что будет?
– Хунрат, – сказал ему Ди. – Вы можете закинуть наживку и связать меня с немцами.
– Поглядим, – сказал Хунрат. – Я мог бы попросить Майера, он в связи со многими при дворе. Но вы откроете мне секрет Молока Девственницы, Таинственного Горна Философов.
Ди улыбнулся – о, божественная улыбка Любомудра! Сосредоточился, как на молитве, и прошептал еле слышным голосом:
– Когда пожелаешь совершить трансмутацию и растворить в воде либо в Молоке Девственницы сублимированный Меркурий, положи его на лезвие между кучек и чашей с Субстанцией, должным образом искрошенной в порох, и не покрывай, а дай возможность, чтоб горячий воздух язвил нагую материю, и сообщи ему огонь с трех углей, и поддерживай его жизнь восемь солнечных дней. Потом убери огонь и раскроши вещество сильно на мраморе, покуда не станет неощутимо на ощупь. После того всыпь Субстанцию в стеклянный алембик и дистиллируй в водяной Марииной бане, в кипящем котле, куда помещается второй котел таким образом, чтобы он не достигал до клокочущей воды на целых два пальца, а был бы подвешен в воздухе. Тогда и только тогда, при условии, что материя серебра с водой не соприкасается, пребывая в этом влажном и нагретом чреве, серебро сумеет разжижиться в воду.
– Мастер, – произнес Хунрат, падая ниц и целуя бестелесную бледную руку доктора Ди. – Мастер, так и поступим. Ты получишь все, чего хочешь. Запомни же два слова: Роза и Крест. О них ты услышишь. Ди завернулся в накидку, и оттуда виднелась только пара сверкающих, зловещих глаз. – Идемте, Келли, – сказал он. – Этот человек наш. А ты, Хунрат, держи от нас подальше Голема, пока не вернемся в Лондон. После нас в этой Праге хоть пожар.
Он направился к выходу. Пресмыкаясь, Хунрат ухватил его за край мантильи. – Однажды к тебе придет некто. Он захочет написать о тебе роман. Будь ему другом.
– Дай мне власть, – произнес Ди с невыразимым выражением испитого лица, – и его счастье обеспечено.
Мы поднялись на улицу. Над Атлантикой минимум барометра перемещался к востоку навстречу нависавшему над Россией максимуму (так начинается «Человек без свойств»).
– В Москву, – предложил я.
– Нет, в Лондон.
– В Москву, в Москву! – бормотал я во власти бреда. Ты знал прекрасно, Келли, что никогда не попадешь туда. Ты попадешь в башню. В Тауэр.
……………………
Мы вернулись в Лондон. Доктор Ди сказал: – Они стараются найти решение прежде нас. Келли, напиши для Уильяма что-нибудь… что-то предельно очерняющее их.
К дьяволу в душу, я послушно исполнил и это, после чего Уильям перелопатил пьесу и перенес действие в Венецию из Праги. Ди взбесился. Но бледный, слизнеподобный Уильям считает, что он безнаказан под протекцией своей наложницы королевы. Ему и этого мало. Каждый раз, когда я поочередно передаю ему мои лучшие сонеты, он задает наглые вопросы о Ней, то есть о Тебе, моя Черная Леди. Как омерзительно, что комедиант обсасывает грязной пастью Твое имя (и не ведал я, что этот двоедушный сводник ищет тебя для Бэкона!). – Довольно, – сказал я ему. – Устал я выстраивать, прячась в тени, твою славу. Пиши сам за себя.
– Не могу, – ответил он с ужасом во взоре, как будто увидевши Лемура. – Мне не позволит Он.
– Он, Ди?
– Нет, Бэкон. Уроженец Верулама. Ты не заметил, что отныне именно он распоряжается игрой? Он заставляет меня писать сочинения, которые потом выдаст за свои. Ты понял, Келли, я и есмь истинный Бэкон, но потомки этого не узнают. О, парасит! О, до чего я ненавижу эту головешку преисподни!
– Бэкон подонок, – согласился я, – но он талантлив. Почему свои книги он не сочиняет сам?
Я не знал, что у Бэкона недоставало для этого времени. Лишь через годы я понял тайные связи вещей. Только тогда, когда Германию заполонило розенкрейцерское безумие. В те-то времена, сопоставляя разрозненные знаки, слова, которым он дал прозвучать, наверное, против воли, я понял, что именно он составил розенкрейцерские манифесты. Он писал под ложным именем Иоганна Валентина Андреаэ!
Тогда я не понимал, для кого писал сам Андреаэ, но ныне, в сумраке этой камеры, где я сгниваю, где я мыслю еще ярче, нежели дон Исидро Пароди, сыщик-заключенный Борхесова рассказа… из камеры я понял все. Мне подсказал Соапес-Пессоа, сокамерник и собеседник, бывший португальский тамплиер. Андреаэ сочинил рыцарский роман для одного испанца, который в это время кормил вшей в другой темнице. Не знаю для чего, но именно такой план вынашивал негодный Бэкон. Он бы хотел войти в историю как истинный автор приключений Рыцаря из Ла-Манчи. Он заказал Андреаэ произведение, которому собирался стать подложным истинным автором, и упиваться в тени (но для чего, для чего?) не принадлежащей ему и в то же время принадлежащей славой.
Но я отвлекся, а в камере холодно, палец у меня ноет. Я пишу не знаю кому, не знаю о чем, в жалком свете умирающего фонаря последние вещи, которым суждено прославить имя Уильяма.
……………………
Доктор Ди умер, упрашивая по-гетевски Licht, mehr Licht, и, как Жарри, потребовав зубочистку. Потом он сказал: Какой артист уходит! (Qualis Artifex Pereo!) Так прощался Нерон.
Ди погиб от рук Бэкона. В течение долгих лет, пока угасала королева, в бессвязности ума, в бессвязности сердечной, неведомо как, Веруламий ее соблазнил. Теперь ее черты исказились, она напоминала скелет. Рацион ее свелся к маленькому белому хлебу и к цикориевому супу. На боку она носила шпагу и в мгновения ярости с силой всаживала ее в занавеси и драпри, которыми были покрыты стены ее обиталища (а если бы за ними таился некто подслушивающий? или же крыса, крыса? Хорошая сцена, старый Келли, запиши ее, а то забудешь). При подобном маразме старухи Бэкон без труда уверил ее, что он и есть Уильям, ее ублюдок. Лишил Шекспира первородства, склонясь на ее колена, к слепой старухе, и накрывшись бараньею шкурой. Золотое руно! Говорили, что он примеривается к трону. Но я знал, что ему требуется иное. Ему требуется власть над Планом. Именно тогда он сделался виконтом Сент-Альбанским. И как только почувствовал силу, ликвидировал Ди.
……………………
Королева умерла, да здравствует король… Я превратился в неудобного свидетеля. Бэкон заманил меня в мышеловку. Однажды вечером Темная Леди могла бы стать моею. Она танцевала обнявшись со мною, растерянная, во власти зелий, способных навевать видения. Она была вечная София, с морщинистым лицом старой козы… Он вошел с вооруженными ратниками, мне завязали глаза обрывком ткани, я догадался: купорос! И как она хохотала. О Дивная, как заливалась ты, Флипперовая Леди… и наблюдать, как наглость лезет в свет и честь девичья катится ко дну! Он притрагивался к тебе своими хищными руками, и ты называла его Симон и целовала в левый шрам человека со шрамом.
В Тауэр, в башню, хохотал Веруламий. Отныне я валяюсь в башне с этим человеческим отродьем, называемым Соапес, и тюремщикам я известен под именем Лимонного Джона. Я богословьем овладел, над философией корпел, юриспруденцию долбил и медицину изучил. Однако я при этом всем был и остался дураком. Лежу тут в темнице, злосчастный сумасшедший, и знаю не больше, чем прежде.
……………………
Через бойницу я наблюдал за королевской свадьбой. Кавалеры Красного Креста гарцевали под звонкие трубы. Должен был я играть там на трубе, Цецилия знала это, и снова у меня был отнят трофей, отобрана моя награда. Играл Уильям. Я сочинял в тишине, сочинял свои шедевры в его славу.
– Я научу, как отомстить, – прошептал мне Соапес и в тот же день открыл мне, кем он был на самом деле. Священником-бонапартистом, много столетий содержавшимся в той келье.
– Вы выйдете? – спросил я аббата.
– If… – начал он фразу и не окончил. Бил оловянной ложкой по стене, выстукивал секретную повесть тайным шифром, которому, как он поведал, обучил его Тритемий. Передавал Послание сидящему в темнице за стенкой. Графу Монте… Монсальвату.
……………………
Протекли годы. Соапес ни на миг не бросил выстукивать ложкой по стене. Теперь я знаю, для кого и с какою целью. Его зовут Ноффо Деи.
Деи (какою таинственной Каббалой породнено с Ди его имя?), подученный Соапесом, донес на Фрэнсиса Бэкона. В чем состоял донос, неизвестно, но через несколько дней Веруламия заковали. Его обвинили в мужеложстве, потому что, сказали они (содрогаюсь при мысли, что это может быть правдой!), ты, о моя Dark Lady, Черная Девственница друидов и тамплиеров, являлась не иным как вечносущим андрогином, созданным умудренными руками, чьими, о чьими же? Сейчас мне известно: руками твоего любовника графа Сен-Жермена! Но кто же Сен-Жермен, как не самый Бэкон! (Сколько ведомо тайн Соапесу, темному тамплиеру, живущему несколько жизней…)
……………………
Веруламий вышел из тюрьмы и добился магическими заклинаниями благосклонности монарха. Теперь, говорит мне Уильям, он проводит ночи на набережной Темзы, в Пилад-Пабе. Он играет на настольном бильярде, изобретенном неким Бруно из Нолы, которого впоследствии чудовищно сожгли в городе Риме на площади Цветов. Перед этим его заманили в Лондон и вызнали от него секрет астральной машины, пожирательницы обезумевших сфер в бесконечном и универсальном мире, при сиянии ангелических светов, при нечестивом колебании торжествующего зверя, бьющегося лобком о корпус бильярда, для подражания движеньям небесных тел в обиталище Деканов, для постижения отдаленнейших секретов Верховного Преображения и тайны Новой Атлантиды. Он оказался представителем флипперовой фирмы «Готтлибс» и раздавал в качестве буклетов манифесты, приписываемые Андреаэ… Ах! он возопился (s’écria-t-il; так переводили в прошлом веке), придя в лучезарное сознание. Но слишком поздно и тщетно. Сердце пульсирует у меня под кружевной тканью корсета…
Вот почему он у меня отобрал трубу, амулет, талисман, космическое орудие, которым я мог повелевать демонами. Что он там сейчас изобретает в своем Соломоновом Доме? Нет, слишком поздно, повторяю. Ему было дано слишком много власти. Ах, слишком много власти.
……………………
Говорят, будто Бэкон умер. Соапес уверяет меня: неправда. Никто не видал его трупа. Он живет под ложным именем у Гессенского ландграфа, инициированный в тайные тайны и следовательно – бессмертный. Он готов длить угрюмую битву за торжество Плана. Во имя себя и под собственным контролем.
После этой предположительной смерти пришел на свидание в тюрьму Уильям с такой лицемерной усмешкой, которую не затеняла и частая решетка. Он спросил, отчего в сто одиннадцатом сонете я пишу про Красильщика, процитировал слово в слово: «Красильщик скрыть не может ремесло…»
– Я никогда не писал этой строчки, – отвечал я ему. И подумал, что эти слова поместил в мой текст Бэкон, прежде чем укрыться. Это его таинственный сигнал тем, кому предстоит принимать Сен-Жермена – эксперта по красильному делу – при дворах, от европейского монарха к монарху. Пусть сознают, что это он написал сочинения Шекспира. До чего же ясным представляется мир, увиденный из темницы!
……………………
Where Art Thou, Muse, That Thou Forget’st So Long?[89] Я чувствую себя усталым, больным. Вильям ждет от меня нового материала для буффонных клоунад в «Глобусе».
Соапес пишет. Гляжу через плечо. Непостижимое послание: Rivverrun, past Eve and Adam’s…[90] Он прячет лист, он смотрит, видит, что я бледнее тени отца и что в очах моих Смерть. Он шепчет: Покойся. Не страшись. Я напишу за тебя.
И этим он занят, двойник двойника, маска маски. Я медленно затухаю, он отнимает у меня остатний свет, свет темноты.
