– Тебя следует привлекать как до, так и после. После, в частности, ты сможешь взяться за его воспитание, тем более если это мальчик. Ты будешь лепить его по своему подобию, создавать у него хороший эдипов комплекс, когда настанет момент – с улыбкой подчинишься ритуальному отцеубийству, не будешь разводить трагедию. В нежную минуту приведешь его в свой занюханный офис, покажешь свои каталожные карточки, верстку необыкновенных приключений металлов. И скажешь: сын мой, настанет день, когда все это перейдет к тебе.
– А если девочка?
– Скажешь: дочь моя, в один прекрасный день все это перейдет к твоему балбесу мужу.
– А каким образом меня можно использовать «до»?
– Ты будешь считать время. Дело в том, что от схватки до схватки проходит определенное время и тут важно не сбиться, потому что по мере того, как сокращаются интервалы, приближается срок. Будем считать вместе, ты будешь задавать ритм. Как гребцы на каторжных галерах. Раз-два-взяли, мы вместе будем помогать, чтобы Оно вылезло из своей темноты на свет божий. Бедняга-бедняго. Сидит себе спокойно, насосалось соков, как спрут, все ему бесплатно. И вдруг битте-дритте, пожалуйте рожаться, Оно вытаращит глаза и заорет: куда это я попало?
– Не такое уж бедняго. Оно еще господина Гарамона не видело… Давай попробуем посчитать.
Мы взялись за руки в темноте. Считая вслух, я в то же время думал: Оно, родившись, управомочит всю глупую болтовню одержимцев. Бедные одержимцы целыми ночами разыгрывали химические свадьбы, ломали голову, удастся ли породить восемнадцатикаратное золото и окажется ли философский камень ляписом экзиллисом, несчастным глиняным Граалем. А мой Грааль – вот он. Он уже почти вышел из драгоценного Лииного горнила.
– Вот-вот, – кивала Лия, держа руку на своем круглом горячем сосуде, – тут и настаивается заложенное тобой прекрасное сырье. Твои алхимики что говорят на этот счет, что происходит в посудине?
– Там клокочут меланхолия и сернистая земля, черный свинец и сатурново масло бурлят в темном череве. Это Стикс: размягчение, томление, перегнивание, разжижение, смешивание, напитывание, затопление. Унавоженная почва, зловонная могила…
– Что они, все импотенты? Не знают, что там прячется «бело-розовое диво, и пречисто, и красиво»?
– Нет, они это учитывают. Но твой живот для них всего лишь метафора, передающая тайну…
– Не существует никакой тайны, Пиф. Известно во всех деталях, как формируется Оно со всеми лапками, глазками, печеночками, селезеночками…
– Господи, сколько должно быть печенок, Оно что – ребенок Розмари?
– Это я для красного словца. Но вообще мы должны быть готовы принять Его, даже если Оно двухголовое.
– Еще бы. С двумя головами его можно выучить играть дуэты для тромбона и кларнета… Хотя нет, необходимы четыре руки, а это чересчур. С другой стороны, какой вышел бы пианист! Брр. Что за разговорчики. Как бы то ни было, даже и моим одержимцам известно, что в этот день в клинике намечается Белая Дея. Добрая алхимия. После заклинаний будет нарождаться Ребис, андрогин, двоеполый гомункул…
– Вот только нам двоеполого не хватало. Слушай лучше, давай назовем его Джулио/Джулия, как моего дедушку, тебе как?
– Ладно, звучит хорошо, я согласен.
Эх, если бы я на этом остановился. На Белой Книге, на добром гримуаре. Дать бы его всем адептам Изиды без покрывал. Объяснить бы им, что секретум секреторум не надо больше разыскивать. Что прочтение жизни не предполагает никаких запрятанных тайн. То-то и оно-то, всего-то и делов-то. В животах всех на свете Лий. В родильных палатах. На соломенных подстилках. У реки на песчаной отмели. И философские камни, выходящие из «экзилия»-«изгнания», святые Граали – это обезьянки с болтающимися обрывками пуповины, орущие в руках у докторов, получая шлепки по заду. Незнаемыми Старшинами в данном случае выступали мы двое, я и Лия. И не такими уж незнаемыми, ибо наше порождение готовилось узнать нас довольно скоро. Кстати, без всякой наводки этого дуролома Жозефа Де Местра.
Нет бы тогда остановиться. Но мы, одержимые сардонической гордыней, хотели наиграться в прятки с дьявольскими духовидцами. Доказать им, что раз пошло на космический заговор, мы придумаем им такой, что космичнее не бывает.
– Поделом тебе, – твердил я про себя теперь вечером, – вот сиди теперь, трясись, жди, чем закончится Дея под маятником Фуко.
