Алье скользил глазами по списку, сострадательно всхмыкивая: – Елена Петровна. Милейшая женщина. К сожалению, ни разу в жизни не сказала ничего, кроме тех вещей, о которых написано на всех стенах. Де Гуайта. Библионаркоман. Папюс. Что, Папюса принимают всерьез? – И вдруг застыл с бумагой в руке. – ТРИС. Откуда вы получили это сведение? Из какой рукописи?
– Ишь ты! – подумал я. Его на мякине не проведешь. Пришлось заметать следы: – Знаете, сколько текстов мы пересмотрели для этого списка, большинство их мы уже выбросили, они были неудобоваримы. Где-то в куче, наверное, был и ТРИС… Бельбо, вы не помните часом, откуда он взялся?
– Нет, не помню. А вы, Диоталлеви?
– Теперь уже трудно восстановить. А что, это важно?
– Это совершенно неважно, – заверил его Алье. – Просто об этой организации я никогда не слышал. Вы действительно не помните, где она цитировалась?
Мы были в отчаянии, но нам не удавалось припомнить.
Алье вытащил из жилетного кармана часы. – Какая жалость, я опаздываю на следующую встречу. Прошу вас меня извинить.
Когда он вышел, мы дружно загалдели.
– Теперь все ясно. Англичане забросили масонскую удочку, чтобы объединить всех посвященных Европы и попробовать провести в жизнь бэконовскую идею.
– Но это удалось им только наполовину. Предложение бэкониан было так заманчиво, что привело к результатам, противоположным их ожиданиям. Так называемое шотландское крыло восприняло запланированное объединение как прекрасный случай им самим восстановить сбившуюся последовательность. И шотландцы связались с немецкими тамплиерами.
– Алье считает эту ситуацию непостижимой. Со своей точки зрения он прав. Она постижима для нас. Только нам известно, что же происходило на самом деле. То есть что мы хотим, чтобы на самом деле происходило. Резиденты в различных странах наперебой стали интриговать друг против друга. Я, скажем, не исключаю, что Мартинес де Паскуалли был агентом томарской группировки. Англичане изгнали из своего состава шотландцев, которые по сути дела – французы. Среди французов, в свою очередь, образовались два подразделения: филобританское и филогерманское. Масонство служило всем этим группам камуфляжем, отводом глаз, предоставляя возможность агентам разных групп (вот только чем занимались тем временем павликиане и иерусалимитяне, это знает один Бог) съезжаться и пересекаться в любых сочетаниях, пытаясь выцарапать друг у друга обрывки спецсведений.
– Масонство – это как «Рик’с Кафе Америкен» в фильме «Касабланка»! – сказал Бельбо. – Смотрите, мы опровергли общепринятую теорию. Оказывается, масонство – это не тайное общество!
– Какое там тайное. Это порто-франко, вроде Макао. Только вывеска. Тайна-то была не у них.
– Бедные масоны.
– Прогресс требует жертв. Согласитесь, однако, что нам удается даже доказать имманентную рациональность истории.
– Рациональность истории есть результат удачного переписывания Торы, – сказал Диоталлеви. – Чем мы и заняты, хвала Всевышнему, и да будет хвалим до скончания времян.
– Да будет, – согласился Бельбо. – Что же мы имеем? Бэкониане завладели аббатством Сен-Мартен-де-Шан, франко-германское неотамплиерство развалилось на мириады различных сект… А мы до сих пор не придумали, в чем же состоит тайна.
– Пора бы вам придумать, – сказал Диоталлеви.
– Вам? Мы все, и ты, дорогой, по уши в этой истории. И если не выпутаемся из нее с честью – опозорены навеки.
– Перед кем?
– Перед историей, перед судом Истины.
– Quid est Veritas? – спросил Бельбо.
– Мы, – отвечал я.
Есть трава, которая называется Чертогонною у философов. И доказано, что лишь ее семенем изгоняются дьяволы и их наваждения. Была трава дана некоей деве, которую ночами беспокоил дьявол, и трава обратила дьявола в бегство.
В последующие дни я забросил План. Беременность Лии подходила к сроку, и я, когда мог, старался быть с нею. Лия меня успокаивала – говорила, еще рано, еще не время. Она посещала курс подготовки к родам. Я как мог вникал в смысл ее упражнений. Лия отвергла возможность, предоставляемую чудодейственной наукой, узнать заранее пол младенца. Пусть это будет неожиданностью. А я думал: пусть будет, как она хочет. Я касался ее живота, не пытаясь представить себе, что в нем находится и что выйдет из него на свет божий. Мы решили называть его Оно.
Единственное, что я пытался – определить собственную степень участия. – Ведь Оно и мое тоже, – говорил я Лии. – Что же, я буду, как в кино, шагать взад и вперед по коридору, прикуривая сигарету от сигареты?
– Пиф, только это и остается. На определенном этапе действовать позволяется только мне. Ты еще и некурящий… как быть с тобой, просто не знаю.
– Как же быть со мной?
