Я сказал бы, конечно, что эта монструозная помесь не исходит из материнского лона, но, несомненно, от какого-либо Эфиальта, от какого-либо инкуба, или от иного ужасающего демона, и что зачата она была грибом, зловонным и ядовитым, детищем фавнов и нимф, более походящим на демона, нежели на человека.
В тот день я хотел остаться дома. Чуяло мое сердце. Но Лия потребовала, чтоб я не изображал принца-консорта и шел на работу. – Время еще не пришло, да и мне надо пойти по делам. Пиф, отправляйся.
Перед самой дверью конторы я заметил, что приоткрывается дверь мастерской чучельщика. Высунулся господин Салон в своем желтом рабочем фартуке. Я остановился поздороваться, он пригласил меня войти, и я решил посмотреть, что же такое чучельная мастерская.
Когда-то, по всей видимости, это была нормальная квартира, но Салон сломал все внутренние переборки, и теперь сразу от входа открывался грот неопределенных, весьма внушительных размеров. По непонятной архитектурной прихоти это крыло строения имело двускатное перекрытие. Свет проникал в помещение искоса, через потолок. Стекла в окнах были или матовые, или очень грязные. А может быть, Салон поставил в них защитные шторки. Или, что ли, нагромождения предметов (страх пустоты выступал лейтмотивом декора) способствовали какой-то особой пасмурности освещения? К тому же это темное пространство было заполнено, как в лабиринте, стеллажами старинной аптеки. Среди стеллажей открывались арки, а за ними – лазы, ходы, закоулки. Доминирующим цветом был коричневый: коричневые стены, полки, потолок. Коричневым казался смешанный свет, получаемый от затененного дневного и от старых светильников, пятнами тут и там освещавших поверхности. Первое впечатление было, как будто попал в скрипичную мастерскую, в которой все мастера перемерли еще во времена Страдивариуса. А пыль с тех пор все откладывается и откладывается на округлых пузах контрабасов.
Потом, постепенно приспособив глаза, я увидел, что нахожусь, как, собственно, и надо было ждать, в окаменевшем зоопарке. Какой-то медведь карабкался по искусственному дереву. Глаза его блистали стеклом. У меня под боком гнездился насупленный отупелый сыч. А впереди по столику шагала ласка, а может быть, и куница или же хорек. Посередине стола возвышался доисторический скелет незнакомого мне ископавра.
Это, судя по рентгену, мог быть гепард, или пума, или пес огромных размеров. На скелете в разных местах были намотаны пучки пакли. Костяк армирован железом.
– Дог одной богатой и чувствительной дамы, – хихикнул Салон. – Он останется с ней навеки, такой точно, каким был в лучший час их супружеской жизни. Видите, как это делается? Спустив шкуру с трупа, мездра натирается мышьяковым мылом, потом кости мочат и вываривают. Видите, там целая полка берцовых костей, под нею – ребра и заготовки грудных клеток. Имеют вид, правда? Кости скрепляются при помощи металлических проволок. Когда скелет собран весь, я сажаю его на раму. Потом подкладываю сено. Использую довольно часто или папье-маше, или гипс. И под конец обтягиваю кожей. Моя работа противостоит и силе смерти, и силе тления. Вот этот филин, например, правда похож на живого?
Я посмотрел и понял, что отныне любой живой филин покажется мне мертвым, побывавшим в руках Салона и обретшим склеротическую вековечность. Глядя в лицо бальзамировщика этих фараонских зверомумий, на его кустистые брови, на серые скулы, я пытался распознать, жив ли он сам или же являет собою лучший образец своего собственного искусства.
Чтобы удобнее рассмотреть его, я попятился один шаг назад и почувствовал, что меня гладят по затылку. В ужасе обернувшись, я увидел, что привел в движение маятник.
Огромная потрошеная птица болталась у меня перед носом, подвешенная на железной палке, протыкавшей ее насквозь. Прут проходил, ломая череп, в распахнутую грудную клетку, и там было видно, что, где некогда находились сердце и зоб, железный штырь расходится, образуя перевернутый трезубец. Самый массивный из зубов протыкал то место, в котором должны были бы помещаться кишки, а потом нацеливался в землю, напоминая шпагу. Два же боковых крюка пронизывали насквозь лапы птицы и симметрично высовывались среди когтей. Птица мерно качалась, а три сквозных острия легонько намечали на полу траекторию, которую они процарапали бы, будь касание сильнее.
