В глазах у меня стояла только одна картина – иероглиф, прочерченный в воздухе хора канатом и трупом Бельбо. Я не мог ответить себе, какой это линии, какому это рисунку соответствует. Сегодня я знаю, что дело в законе физики, но то, каким образом дошел до меня этот закон, придает дополнительную эмблематичность феномену. Здесь, в деревенском доме Якопо, среди его записей я нашел чье-то письмо, где в ответ на его запрос излагается, как действует маятник и как маятник поведет себя, если на его нить будет повешено еще одно тело. Это значит, что Бельбо, неизвестно с каких еще времен, думал о Маятнике и воображал его себе как Синай и как Голгофу. Следовательно, Бельбо – жертва не недавно сотворенного Плана. В своей фантазии он подготавливал эту смерть в незапамятные времена, не зная (полагав себя не способным к сотворению), что эти его мычания когда-либо спроецируются на реальность. А может, он хотел умереть именно так? чтобы доказать и себе и другим, что даже при отсутствии гения воображение всегда творительно?
Каким-то образом, проигрывая, он выиграл. Или же проигрался вконец. Кто поддержит этот единственный способ выигрыша? Проиграл все тот, кто не понял, что победа была другая. Но в субботу вечером я это еще для себя не открыл.
Я скакал вдоль нечистотной реки, обезумевший, как Постэль, некогда сгинувший, возможно, именно в этих сумерках. Вдруг искомый знак кинулся мне в глаза. Более яркая лампа, прибитая к стене, освещала лесенку-времянку и какой-то деревянный люк. Я взобрался, дернул, и передо мной открылся подвал, заваленный стеклотарой, откуда отходил коридор с двумя дверями уборных, на одной двери человечек, на другой – женщинка.
Означало: я возвратился в мир живых.
Отдышаться. Только сейчас я подумал о Лоренце. Теперь плакал я. Но она вытекала из моих вен, как будто не существовала никогда. Я не в состоянии был вспомнить даже ее лицо. Во всем том мире мертвых она была мертвее всех.
На другом конце коридора снова лестница и дверь. Она вела в прокуренный и провоненный пивбар, бистро, закусочную, что-то в восточном вкусе, со смуглыми официантами, потными завсегдатаями, сальными шашлыками и кружками пива. Я вышел из перекосившейся двери, как будто попросту сходил облегчиться. Никто не обратил внимания, только, может быть, человек на кассе едва заметно кивнул, полуприкрыв глаза, дескать, о’кей, я понял, проходи, мы ничего не видали.
Если бы глаз мог видеть демонов, которые населяют вселенную, существование было бы невозможно.
Я вышел из бара и увидел огни Сен-Мартенских ворот. Азиатской была таверна, через которую я вылез, и азиатские заведения окружали ее, и все они были открыты, невзирая на время ночи. Запах кус-куса и фалафелей, толпа. Оравы молодых, ищущих пищи, у многих смотанные спальные мешки. Большие группы. Невозможно было протолкнуться в бар, чего-нибудь выпить. Я спросил у одного, что за свадьба. Оказывается, съезд студентов, назавтра намечается громадная демонстрация против закона Савари. Они прибывают автобусами.
Турок – точнее, друз и замаскированный исмаилит – зазывал меня с порога своей закусочной на плохом французском. Ни за что. Бежать от Аламута. Не знаю, кто у них на службе у кого. Не доверяться.
За перекрестком. Теперь слышится только стуканье моих подошв. Преимущество большого города: отойдешь на два шага и попадаешь в одиночество.
Но вдруг через три квартала слева от меня снова вырос Консерваторий, бледный в сумраке ночи. Снаружи – совершенство. Архитектурное достояние почивает своим достойнейшим сном. Я двинулся дальше, к набережной Сены. Какая-то цель была, но какая, я не помнил. Хотелось спросить у кого-нибудь, что же происходило.
Бельбо умер? Небо прозрачно. Опять компания студентов. Не орут, под впечатлением атмосферы места. Слева абрис Сен-Николя-де-Шан.
Иду опять по рю Сен-Мартен, пересекаю Медвежью улицу, она большая, похожая на бульвар, я боюсь потерять направление, которого вдобавок не знаю. Оглядываюсь и по правой руке, на углу, вижу двойную витрину Эдисьон Розикрюсьенн. Розенкрейцерская книжная лавка. Витрины потушены, но частично от света лампиона, частично от моего фонарика удается разглядеть, что на витрине. Книги и вещи. История еврейства, граф Сен-Жермен, алхимия, подземный мир, тайные убежища розенкрейцеров, завещания строителей соборов, катары, Новая Атлантида, египетская медицина, храм Карнака, Бхават Гита, реинкарнация, розенкрейцерские кресты и канделябры, бюсты Озириса и Изиды, коробки душистых свечек, ладанные таблетки, карты таро. Кинжал, латунный разрезной нож для писем с круглой рукоятью, на которой набита печать розенкрейцеров. Что это, издевка?
