– Сам попробуй сотворять из ничего. Может получиться раз в жизни. Господь, чтобы выдуть мир, как выдувается склянка, должен сократиться в себя самого, набраться духу, а потом выпустить долгое и светлое духновение десяти сефирот.
– Духновение или свет?
– Боговдухновение, и был свет.
– Мультимедиальная модель.
– Но необходимо, чтобы светы сефирот были приняты в поместилища, способные устоять против их ослепительности. Сосуды, предназначенные принять Кетер, Хохму и Бину, удержались против их яркости, в то время как с нижними сефирот, от Хесед вплоть до Йесод, вышло так, что свет и дух эманировали одновременно и чересчур мощно, и сосуды растрескались. Фрагменты света расточились по Вселенной, и произошла грубая материя.
Растрескивание сосудов – серьезная катастрофа, обеспокоенно говорил Диоталлеви. Когда мир жертва аборта, для обитания он неприемлем. Какой-то дефект был заложен в космос с самого творения, а раввины не сумели полностью объяснить его. Может быть, когда Господь выдувает дух и опустошается, в изначальном поместилище остаются капельки масла, материальный остаток, «режхиму», и Господь изливается вместе с этими остатками? Или же в каком-то месте раковины затаились «келиппот», князи разрушения, угрюмо затаились в засаде?
– Скользкие личности эти келиппот, – резюмировал Бельбо. – Наемники сатанического доктора Фу Манчу… А дальше что было?
– А дальше, – терпеливо объяснял Диоталлеви, – в лучах Сурового Суда, Гевуры, именуемой также и «Пачад», или же «Страх», сефиры, в которой, согласно Исааку Слепому, выказывает себя зло, раковины приобретают действительное существование.
– Раковины затаились среди нас, – подводил итог Бельбо.
– А ты оглянись, – отвечал Диоталлеви. – Все эманирует от Господа, в сокращениях «цимпум». Наша проблема – это осуществить «тиккун», то есть возвращение, реинтеграцию Адама Кадмона. Тогда мы сможем перестроить все в соразмерную структуру «партсуфим». В структуру лиц, то есть форм, которые займут место сефирот. Восхождение души подобно шелковому шнуру для приверженного умысла. Оно помогает найти на ощупь и в потемках дорогу к свету. Так в каждый момент мир, сочетая между собой буквы Торы, тщится отыскать естественную форму, которая вывела бы его из чудовищной беспорядочности.
Тем же занят и я сейчас в сельском доме ночью на фоне неестественного спокойствия холмов. Однако позавчера, в перископе, я все еще был опутан раковинными соплями и ощущал со всех сторон неощутимых липучих слизней, приросших к хрустальным кюветам Консерватория, между барометрами и заржавелыми колесами глухих летаргических хронометров. Я думал, что если и правда растрескивание сосудов имело место, первая трещина образовалась, видимо, тогда на радении в Рио, а после возвращения на родину имело место расползание. Медленное, негрохотливое. Так что все мы погрязли в месиве грубой материи, где червеобразные существа вскрываются для самопроизвольного деления.
Я вернулся из Бразилии и не знал, кто я. Подходило тридцатилетие. В моем возрасте мой отец был отцом, знал, кто он и где ему жить.
Я очень долго пробыл далеко от страны. В ней произошли очень важные вещи. Я же существовал в мире, набитом невероятностями, куда и итальянские новости поступали в смутном виде, как легенда. Покидая обратное полушарие, перед отъездом я раскошелился на авиакруиз над лесами Амазонии. При посадке в Форталеса на борт принесли газеты. В каком-то местном издании на первой странице я увидел знакомую физиономию с подписью «Человек, убивший Моро». В свое время мы с ним выпили вместе немало белого у стойки славного «Пилада».
Разумеется, по возвращении мне объяснили, что Моро он не убивал. При его идиотизме, если б ему дали пистолет, он стрелял бы себе в челюсть, чтоб проверить, работает ли. Он просто находился в той квартире, куда ворвалась политическая полиция и обнаружила три пистолета и взрывчатку под кроватью. Он находился на этой же кровати и был занят личной жизнью, а кровать была единственной обстановкой в квартире, которую в складчину снимала компания выходцев из шестьдесят восьмого года. Если бы единственным украшением стен не выступал плакат чилийской политической рок-группы «Инти Иллимани», можно было бы назвать эту квартиру гарсоньеркой. Один из квартиросъемщиков оказался связан с группой тоже политической – но уже не рок, а террористской. Остальные, ничего не зная, оплачивали явочную квартиру, так что всех замели и посадили на срок один год.
Италию нового исторического периода я понимал на редкость слабо. Я уехал оттуда на самой грани огромных перемен, почти что с комплексом вины из-за того, что сбегаю, когда приходит наконец-то время посчитаться. До отъезда я умел по двум или трем фразам, цитате, тону речи уяснить политическое лицо индивида. Но по возвращении я уже не в состоянии был разобраться, кто за кого. Никто не говорил о революции, все говорили о Вожделении. Так называемые левые цитировали Ницше и Селина. Правая пресса с энтузиазмом приветствовала революции в третьем мире.
