Алье поманил нас от входа. Снаружи здание было очень тускло, но зато внутри полыхали яростные краски. Зала была квадратная. Посередине была приготовлена площадка для пляски «кавалос» с алтарем в глубине, вся обнесенная решетчатой оградой. Прямо около ограды возвышался помост для барабанов «атабаке». Ритуальное пространство было еще пусто. С внешней стороны решетки топталась разношерстная толпа – верующие и любопытствующие, белые и черные. Выделялись группки медиумов с их ассистентами, «камбонос», одетыми в белые ткани, кто босиком, кто в кроссовках. Алтарь поражал своим видом: претос вельос, кабоклос в разноцветных перьях, святые, походившие на марципан, если бы не их пантагрюэльские размеры. Святой Георгий в сверкающей кирасе, в мантии, крашенной багряницей. Святые Косма и Дамиан. Мадонна, пронзенная мечами, и Христос бесстыдно гиперреалистического стиля, с раскинутыми руками, как Спаситель с горы Корковадо, только очень раскрашенный. Не видно было ориша, но их присутствие ощущалось в выражениях лиц бывших в зале, в сладком духе сахарного тростника и заготовленной пищи, в едком запахе пота множества людей, растомленных духотою и возбужденных близящейся «жирой».
Вышел «отец святого» – «пай де санто». Он уселся у алтаря и подозвал адептов с гостями, осеняя их густым дыханием своей сигары, благословляя каждого и поднося по чашечке настойки, вроде ускоренного обряда причастия. Я вслед за прочими встал на колени и выпил. Жидкость в чашке, как я понял, проследив за камбоно, который разливал ее из бутылки, являла собой ликер «Дюбонне». Но я велел себе смаковать ее, как будто это был эликсир жизни. На помосте атабаке издавали уже какой-то грохот, глухие удары, в то время как посвященные затянули ритуальную речевку, вызывая Эшу и Помбу Жиру: «Сеу Транка Руас э Можуба! Э Можуба! Э Можуба! Сете Энкрусильядас э Можуба! Э Можуба! Э Можуба! Сеу Марабоэ э Можуба! Э Можуба! Э Можуба! Сеу Тирири, э Можуба! Эшу Велюдо, э Можуба! А Помба Жира э Можуба!»
Начинались воскурения. Пай де санто орудовал кадильницей. Растекался пряный дурман индийского ладана. Возносились специальные заклинания в честь Ошала и «Госпожи нашей» – «Носса Сеньора».
Атабаке все ускоряли ритм. Кавалос заполонили пространство спереди алтаря, постепенно вживаясь и поддаваясь колдовскому действию понтос. Большей частью эти кавалос были женщинами, и Ампаро не могла не подпустить шпильку насчет слабости и чувствительности ее пола.
Среди этих женщин было несколько европеек. Алье указал нам одну блондинку, сказал, что она немка, психолог, много лет занимается ритуалами. Она из кожи лезет, но если предрасположения нет, его нету. Транса она никогда не получит. Немка плясала со взглядом, потерянным в пространстве. Атабаке не давали передышки ни этой немке, ни нам, били по нервам. Терпкие дымы завладевали залой и одуревали и пляшущих и смотрящих. Обстановка действовала на всех, полагаю, так же, как и на меня, то есть «заводила» до тошноты. Со мной уже случались подобные вещи на школах самбы в Рио. Мною было изведано психагогическое действие музыки и шума, то же, которому подвергаются наши бесноватые по пятницам и субботам в переполненных дискотеках. Немка плясала с выкаченными глазами, молила о забвении каждым членом своего истерического тела. Постепенно одна за другой прочие дочери святого впадали в экстаз, закидывали голову, плыли в невидимых струях, в море беспамятства. А одна она с напряжением, почти с плачем, измученная, как тот, кто в отчаянии не может достичь оргазма, и бьется, и задыхается, но не в силах выплеснуть гуморы, жаждавшая отрешиться от самообладания, она терзалась в его тисках. Самообладание не отлетало от нее ни на минуту, от бедной Брунгильды, наследницы хорошо темперированного клавира.
Избранные тем временем совершали один за другим прыжки в пустоту. Взгляд становился вялым, члены деревенели. Движения делались машинальными, но не случайными. В них сказывалась природа духа, вселявшегося в тело. Одни мягко кружили руками вокруг тела, плеща кистями, будто плывя. Другие склонялись и шевелились еле-еле, и камбонос покрывали их белыми льняными тканями, чтоб отгородить от взглядов толпы тех, кого коснулись высокопреподобные духи…
Кто-то из кавалос резко брыкал всем туловищем. Те же, кем овладевали претос вельос, испускали глухие звуки, «хум хум хум», и согбенным туловищем перекидывались вперед, будто старец, налегающий на костыль, выпячивали челюсть, худея лицом, беззубея ртами. Те, в кого входили кабокло, наоборот, пронзительно выкрикивали по-военному «хиаху!», и камбонос сбивались с ног, поддерживая тех, кому оказывалась не по силе ярость получаемого дара.
Лупили барабаны, ритмы понтос возносились в воздух, перенасыщенный дымом. Я держал Ампаро под руку и вдруг заметил, что ладони ее влажнеют, сотрясается все тело, губы полуоткрыты. – Что-то мне неважно, – прошептала она. – Давай выйдем.
Алье увидел, что с Ампаро, и помог нам пробиться к выходу. В вечерней свежести ей стало лучше. – Ничего, – сказала она, – что-то я не то съела. И жара, и этот запах…
