– Нет, – возразил отец святого, проводивший нас по залу. – У вас восприятие медиума, я сразу обратил внимание. Вы хорошо отвечаете на понтос.
– Хватит! – выкрикнула Ампаро и добавила еще что-то на наречии мне незнакомом. Я увидел, как пай де санто побледнел, вернее, как обычно писали в приключенческих романах о людях с темной окраской кожи, «посерел». – Хватит с меня всего этого! Меня просто тошнит, я отравилась… Ради бога, оставьте меня в покое, я немного подышу, возвращайтесь туда, где вы были. Я побуду одна. Я пока что еще не инвалидка.
Мы отправились в шатер. Но когда я вошел в помещение, после чистого воздуха, снова грохот, и чад, и этот пот, который уже напитал все поры и проникал в любую среду и в любое тело, и этот насыщенный воздух подействовали на меня как глоток алкоголя на человека, пьющего после долгой отвычки. Я как мог тер себе лоб рукою. Какой-то старик протянул мне агогон – позолоченный музыкальный инструмент, треугольную раму с колокольцами, по которой надо было бить палочкой. – Взойдите на помост, – сказал он, – и играйте, вам станет лучше.
В этом совете была мудрость гомеопатии. Так и сталось: я бил по агогону, стараясь подлаживаться к ритму тамбуринов, и постепенно превращался в неотъемлемую частицу происходящего. И, включаясь в него, я подчинял его, избывал то, что меня распирало, выводил напряжение. Подрыгивая руками и ногами, освобождался от внешнего давления, вызывал его на себя, подгоняя его, приветствуя. Несколько позже, ночью того же дня, мы вернулись к этому в разговоре с Алье – о различиях между тем, кто познает, и тем, кто претерпевает.
Один за другим медиумы впадали в состояние транса. Камбонос подводили их к стульям, стоящим около ограды, усаживали, раскуривали для них сигары и трубки. Верующие, которые не умели познать одержимость, к ним подбегали, спешили усесться у их изножья или нашептывали им что-то в ухо, добивались от них советов, впитывали благотворные токи, поверяли им признанья. В общем, пытались причаститься. Кто-то убеждал себя и других, что транс в слабой форме начинается и у него. Камбонос сдержанно одобряли и отправляли их обратно в ряды толпы, удовлетворенных и облегчившихся.
На площадке плясунов метались кандидаты в бесноватые. Немка неестественно дрыгалась, ждала, пока ее передернет, но бесполезно. В кого-то входил Эшу, и они извивались с видом диким, угрожающим, коварным, скачками и толчками.
И тогда я увидел Ампаро.
Теперь я знаю, что Хесед – сефира не только благодати и Любви. Как напоминал Диоталлеви, это также и фаза экспансии божественного вещества, овладевающего всею бескрайней периферией. Это внимание живых людей к своим мертвым. Но кем-то было не зря замечено, что в такой же степени это и опасное внимание мертвых к живым.
Постукивая по агогону, я уже не следил за тем, что происходило в зале, а старался сохранить самоконтроль и уловить темпы музыки. Ампаро возвратилась в залу, должно быть, уже около десяти минут назад, и безусловно испытала то же самое ощущение, которое навалилось на меня, сосвежа вошедшего. Но ей не сунули в ладони спасительный агогон, а может быть, она бы его и не захотела. Вызываемая глубинными голосами, она отбросила всякие попытки самозащиты.
Я видел, что она, как в воду, врезалась в самую гущу пляски и поплыла неподвижно, запрокинув окаменелое лицо кверху, выставив твердо шею, а потом вся изломалась и растворилась без оглядки в бешеной похотливой сарабанде. Руки скользили по телу, тело себя предлагало. – А Помба Жира, а Помба Жира! – выкрикивала толпа, восхищенная чудом, потому что в этот вечер дьяволица до тех пор еще не приходила. Теперь дьяволица была с ними.
Я не осмеливался вмешаться. Вероятно, мой металлический фаллос все усиленнее бился о раму, и я спаривался с моей самкой или с тем хтоническим духом, который она воплощала.
Ею стали заниматься камбонос, облачили в ритуальную одежду и поддерживали, покуда длился ее транс, скоротечный, но интенсивный. Потом они подвели ее к сиденью, всю покрытую капельками пота и дышавшую через силу. Она отказалась принимать верующих, которые ринулись к ней как к оракулу, а вместо этого заплакала.
«Жира» приближалась к концу, и я спрыгнул с насеста и заторопился к ней, с нею рядом уже стоял Алье и поглаживал ей виски.
– Что за стыд, – повторяла Ампаро. – Я в это не верю, я не хотела, как я могла?
– Бывает, бывает, – утешал ее Алье тихо и нежно.
– Но это тогда значит, что нет освобожденья, – плакала Ампаро. – Я все еще рабыня. Убирайся к черту, – яростно обратилась она ко мне, – я грязная нищая негритянка, где мой хозяин, я ничего другого не заслужила!
– Бывало и у белокурых ахеян, – утешал ее Алье. – Такова человеческая природа…
