После визита к Байеру я полдня проездила по делам «Феникса», вернулась домой, отключила звук у обоих смартфонов, сделала себе бутерброд с сыром, прошла в гостиную и упала в кресло, чувствуя, как стремительно обрушивается на меня усталость.
Последний месяц я плохо спала. Внутри меня зрела тоска, далеко не впервые, так что я не волновалась по этому поводу. Ночные мысли, в основном связанные с исчезновением брата, не отпускали меня; часто бывало, я балансировала на грани яви и сна, засыпая и тут же просыпаясь, и к утру не могла понять, удалось ли мне вообще уснуть хотя бы на час.
Короткий гриппозный период дал небольшую передышку. Тогда мой сон был больше похож на коматозный, чем на здоровый, но зато я на какое-то время полностью отключалась от всего, меня качало на волнах тягучей болезненной дремоты, не содержащей абсолютно ничего, кроме собственно пустоты. После гриппа, я помню хорошо, морально мне стало немного легче. И вот все вернулось…
Погода сегодня колебалась с самого утра. То было пасмурно, небо темнело и темнело, угрожая ливнем, но пролился лишь копеечный дождь; затем вдруг прояснилось, выглянуло солнце; затем выплыли нежданно белые облака, сначала одинокой шеренгой, а теперь ими был покрыт весь небосклон – кучевые, огромные, они скрыли солнечный свет, и уже к семи часам вечера сумрак опустился на город.
Уходя, я оставила окно открытым, и сейчас в комнате было холодно. Но я сидела в кресле, не в силах пошевелиться, с закрытыми глазами, и старалась не вспоминать ничего из вчерашнего дня – ни минуты. Надкусанный бутерброд лежал на журнальном столике, так и не убранном с вечера. Пустая бутылка из-под коньяка стояла на полу, а все остальное – покрытое засохшим жиром блюдо с крылом утки, две грязные тарелки, пустая рюмка и бокал с капелькой вина на дне, бутылка «Карпинето», опустошенная чуть более чем наполовину, – так и осталось на заляпанной винными и коньячными пятнами большой салфетке из джута. Тамаре было сказано: до пятницы не приходи. Сегодня был четверг. Поэтому убрать бардак, кроме меня, было некому.
Я вздохнула, открыла глаза и, дав себе еще несколько секунд неподвижного покоя, все-таки встала, чтобы прикрыть окно.
В стремительно наступающих сумерках зажигались уличные фонари и окна в жилых зданиях. Темно-серое небо вдали было покрыто красноватыми полосами. От него веяло едва ощутимым чувством бесконечности и незыблемости всего сущего, ложным, но успокаивающим. Облака исчезли. Я долго всматривалась в темнеющую даль. Вот уже растворились постепенно красноватые полосы, а серое стало черным, как и тонкая полоска горизонта – та ее часть, которую я могла видеть в проемах между домами. Теперь улица освещалась лишь электрическим светом.
Я снова села в кресло. Контрафактное «Карпинето» Байер отдал на экспертизу, а остатки оригинального я решила допить сейчас.
Тюль всколыхнулся от порыва сквозняка. Брат Абдо стоял у окна, сочувственно глядя на меня. Точь-в-точь фрагмент из прошлого, из полумрака моей комнаты. Казалось, это было забыто давно, но вдруг вспомнилось в одно мгновение, ясно и отчетливо. День, когда меня в очередной раз не стало.
Меня никогда, даже в юности, не занимала романтика. Я не думала о любви. Другой идеальный мир – вот что влекло меня неизменно. Вся моя энергия уходила туда, а о прочем я размышляла лишь иногда и лишь коротко. Но жизнь вносит в твои планы свои коррективы, как любит говорить дядя Арик. Я никогда не ждала счастья, но получила его. Я не ждала несчастья, но получила его.
Семь лет назад я не сомневалась: моя жизнь кончилась, мир вокруг меня рухнул, я не смогу выжить в его руинах. И я даже не собиралась пытаться.
В тот день я с утра поехала в суд – слушалось одно из дел, где «Феникс-1» выступал адвокатом истца. Дело было сложное, запутанное, я готовилась пробыть в суде до вечера, но неожиданно ответчик не стал ломаться и признал вину. Суд закончился уже в половине пятого, немногочисленные посетители, тихо переговариваясь, с облегчением потянулись к выходам. Я покинула небольшой душный зал в числе последних – вместе с адвокатом и истцом. На улице мы распрощались. Я села в машину и позвонила мужу. Он не ответил.
Почему-то я очень хорошо помню те мартовские сумерки. Грязный снег лежал колючими сугробами по краям тротуаров, на приствольных чугунных решетках, в центре которых замерли голые деревья, раскинувшие тощие ветви. Уже зажглись фонари, освещая заледеневшую плитку и отражаясь в ней. Ясное темно-синее небо распростерлось над городом. Было довольно холодно, но в остром сыром воздухе неуловимо чувствовался запах скорой весны.
По дороге домой я заехала в магазин, купила все для пиццы и бутылку белого вина.
