Все несчастливые женщины несчастливы одинаково. Горечь, обида и тихое отчаяние, тлеющее внутри ежесекундно, даже в моменты веселья или задушевных разговоров. Ощущение невостребованности или брошенности. Вместо вопроса «Почему?» – вопрос «Что со мной не так?». Все это постепенно разрушает изначально целостный образ.
Я включила торшер; желтый мягкий свет озарил часть комнаты. Посмотрела на часы – круглый циферблат в золотом обрамлении на хрустальном постаменте, подарок отцу от коллег на сорокалетие. Было без пяти двенадцать.
Я открыла ящик комода, вынула шкатулку. Помедлив немного перед тем, как взять пистолет, я подумала: «Почему бы и нет? Зачем мне нужна эта жизнь? Что в ней может быть такого, ради чего стоило бы продолжать движение? И что изменится, если меня не станет?»
Просто не будет моего отражения. Вот и все.
Перед тем как мой отец выдохнул свою часть жизни в последний раз, я сидела у его кровати в больнице, держала его за руку, всматривалась в матово-бледное исхудавшее лицо с глубокими морщинами на впавших щеках. Его прикрытые веки подрагивали. Он дышал тяжело, с едва слышным присвистом. Врач сказал: «С минуты на минуту». И я ждала этой минуты, надеясь, что брат успеет приехать до того, как все случится.
Отец медленно открыл глаза. Увидел меня. Тень улыбки проскользнула по его губам.
«Папа, я здесь…» – шепотом произнесла я, наклоняясь ближе к нему.
Он снова прикрыл глаза, отдыхая. Затем, спустя примерно полминуты, посмотрел на меня и что-то пробормотал.
«Что?»
Я не расслышала ни слова.
«Не другой идеальный мир. Этот…»
«Папа, я не понимаю…»
«Этот мир – идеальный, – очень медленно и очень тихо, но отчетливо проговорил он непослушными губами. – Потому что в нем… в нем есть…»
Он замолчал и закрыл глаза.
В этот момент в палату ворвался брат. Он бросился к кровати, быстро, но бережно взял отца за другую руку.
«Папа!»
Губы отца вновь шевельнулись, но мы не услышали ни звука. Через несколько секунд он умер. Отсутствие движения. Отсутствие дыхания. Как по команде свыше «стоп» остановилась жизнь моего отца. Я ждала этого мгновения, однако оно потрясло меня.
«Как?.. – подумала я сейчас, – как бы все сложилось, если б он покончил с собой тогда, в девяносто пятом? Мне было десять, брату двенадцать. Маме оставалось прожить меньше семи лет».
Несколько минут я сидела не двигаясь, свесив руки с коленей, опустив голову, глядя в пол. Трещины расползлись по паркетным плашкам, складываясь в незамысловатый узор. «Надо заменить паркет», – мысль появилась и стала крутиться медленной каруселью, а вместе с ней, словно с испорченной пластинки, заунывно тянулась в недрах моей памяти какая-то веселая мелодия.
«Ну и ладно, – вдруг подумала я, возвращаясь к основной теме. – У меня – другое. У меня нет обязательств. А брат поймет».
Пистолет лег в ладонь легко и непринужденно, словно я родилась с ним. Я приставила ствол к виску. Вспомнила всю картину: Яник в нашей постели с моей подругой, оба веселые; он подносит к ее губам бокал с шампанским; букет альстромерий, рассыпанный на журнальном столике; одежда на полу – его красный кашемировый джемпер и темно-синие вельветовые брюки, ее ажурная белая блузка и черная кожаная юбка, горка колготок. Они. Не я и он. Уже нет. Они.
Мой палец на спусковом крючке дрогнул. Всего доля секунды и…
Другой идеальный мир. Не этот. Не этот, папа. В этом нет ничего, что всерьез может стать причиной для того, чтобы в нем остаться. Если, конечно, у человека нет любви. И обязательств. Нас держит здесь на стальном крючке только это – любовь и чувство долга. Все остальное – мимо.
Что насчет моих обязательств? Их нет. Как и любви. А брат поймет. Он справится с «Фениксом» один. Он – не я. Он соткан из правильного материала. Я, полная противоречий, дефектов и странностей, безнадежно одинокая, неспособная сохранить любовь, не потянула бы эту громаду без него. Он без меня – сможет.
Какое лицо у меня сейчас? Такое же белое и застывшее, как маска из папье-маше? Что думал ты перед тем, как приставить ствол к виску? Какая причина была у тебя сделать это? Тайна, которую ты не открыл мне. И я уже никогда не узнаю…
Но я и не хочу знать. Зачем?
Похоже, это и есть главный вопрос жизни: зачем?
Я усмехнулась и нажала на спусковой крючок.
