Время от времени мы с Яником устраивали себе маленькие праздники без повода: сами делали пиццу и потом ели ее, запивая вином, подшучивали друг над другом, делились новостями. «Кузнечик, – говорил он, вдруг становясь серьезным, – ты понимаешь, что я тебя люблю? Очень, очень сильно люблю». И брал меня за руку. «Я тоже люблю тебя», – отвечала я. И это была абсолютная, чистая, беспримесная правда, от осознания которой становилось тепло и спокойно.
Его глаза цвета стали никогда не были холодными. Его руки с узкими запястьями и длинными пальцами касались меня только нежно, легко. Он весь – точеный и ладный, скорее из прошлого века, из тех стильных шестидесятых, чем из этого, никакого, – отпечатался во мне, наверное, навсегда. В моей душе, в моей памяти, в моем теле.
Когда мы жили вместе, мне нравилось думать о нем, даже мимоходом: в машине, на пробежке, в паузе во время разговора с кем-то. И одна мысль о том, что скоро я снова увижу его, приносила ощущение мирной, идиллической радости.
Так и в тот раз: я думала о нем, загружая в машину пакеты с покупками, улыбалась и с нетерпением ждала встречи, хотя мы расстались только утром; и поднималась в лифте, предвкушая: сейчас я открою дверь нашей квартиры и он выйдет ко мне, удивленный, расцветет своей неотразимой улыбкой, обнимет меня…
Войдя, я сразу услышала голоса. Ян был не один.
Играла музыка, – я узнала песню Северина Краевского.
«Вином и пиццей придется поделиться», – подумала я почти стихами и пошла в комнату – нашу спальню.
«Ну она реально вся в этой безумной благотворительности, Яник, как ты это терпишь?» – узнала я голос подруги и резко остановилась, не дойдя до двери всего полшага. «Не говори о ней, – ответил мой муж, – ни слова, ни намека, договорились же. Лучше иди сюда…» Она засмеялась – своим особым смехом, который раньше я считала заразительным, а теперь, не видя ее, расслышала в нем неприятные, визгливые, резкие нотки.
Я вошла в комнату. Они не сразу заметили меня, – он подносил к ее губам бокал с шампанским, а она смеялась и шутливо отворачивалась. «Глоточек за Яника, – со смехом говорил он, – давай-давай, не увиливай!»
На полу у кровати стояла открытая бутылка шампанского, а вокруг нее валялась одежда, его и ее. На журнальном столике лежал рассыпавшийся букет альстромерий – моих любимых цветов.
«Ой!» – вдруг сказала она и резко села, закрывшись одеялом и уставившись на меня зелеными крапчатыми глазами, под которыми размазалась жирная тушь.
Ян обернулся. «Кузнечик… – растерянно пробормотал он, – ты пришла…»
Я не знаю, сколько длилась пауза. Может быть, несколько секунд, а может, минуту. Когда я почувствовала, что уже могу пошевелиться, я развернулась и вышла из комнаты. Он что-то крикнул мне вслед, я не разобрала ни слова – уши заложило. Вообще в тот вечер я чувствовала себя так, будто меня контузило. Автоматически я выполнила все необходимые действия: нажала кнопку лифта, а потом кнопку первого этажа, вышла из подъезда, села в машину…
И уехала. Домой. Потому что теперь мой дом был не здесь.
Этот путь длиною, должно быть, не более получаса я помню довольно смутно. Вечерние улицы, полные ярких огней, авария на проспекте, у обочины – машины ГАИ с проблесковыми маячками…
Но затем картина проясняется, и ни одного слепого пятна – до самой полуночи – в памяти нет.
Когда мне было лет восемь, я, перечитав все доступные мне в доме книги, тайком пробралась в кабинет отца, где стоял большой книжный шкаф. Он занимал почти всю стену. В стекле его полок отражалась противоположная стена и портрет дедушки, Иллариона Дмитриевича, широкоплечего красавца с усами, в форме генерал-майора артиллерии. А в стекле портрета, в свою очередь, отражался огромный стол с настольной лампой, заваленный папками и документами. Здесь отец работал над своими чертежами.
Выбрав книгу (том неизвестного мне на тот момент Мопассана, которого я прочитала как Мопа́ссан), я уже собралась было покинуть кабинет, как мой взгляд наткнулся на ключ, торчащий в нижнем ящике стола. Ключ был старинным, тяжелым, с резной головкой в виде тигриной морды с оскаленными клыками. Прежде я никогда его не видела. Или не замечала. Естественно, я повернула его. При этом мы оба издали звуки: ключ – скрип, я – стон. С не меньшим трудом мне удалось вытащить ящик. В нем лежала большая шкатулка. Нет смысла писать, что я испытала смущение, сунув нос куда не следует. Несмотря на то, что я росла довольно тихим и послушным ребенком, во мне был (в то время только тлел) уголек энергии – еще нерожденное пламя, и некоторые действия я совершала без раздумий и сомнений. Так было тогда, когда я проникла в кабинет, куда нам с братом запрещалось входить в отсутствие отца, и тогда, когда повернула ключ. Так же, без всяких сомнений, я взялась обеими руками за крышку шкатулки и открыла ее.
