Внутри, в темно-красном замшевом ложе, лежал пистолет. Я широко раскрыла глаза. Хотя прежде мне не доводилось видеть вообще никакого оружия, я почему-то сразу поняла, что пистолет настоящий. «Какая прелесть…» – прошептала я, вытаскивая его из шкатулки. Он был тяжелый, темно-серый, матовый. На нем (а точнее – на затворе, это я узнала гораздо позднее) имелась полустершаяся гравировка: «Бесстрашному Иллариону». Я прицелилась в окно, за которым колыхалась верхушка ясеня, потом в дедушку Иллариона… Внезапно из коридора донесся знакомый звук – кто-то открывал входную дверь. Я быстро сунула пистолет обратно, задвинула ящик, повернула ключ, схватила Мопассана и выскочила из кабинета.
Ночью мне снилась большая пушка, на которой висел транспарант с надписью «Бесстрашной Анне». Небо было свинцовым, низким. Вдалеке грохотали взрывы.
Про пистолет я никому не сказала. Это была моя вторая тайна от брата.
В следующий раз я увидела этот пистолет два года спустя, поздней осенью девяносто пятого. В том же кабинете. В руке отца.
Вернувшись домой раньше, чем предполагалось, и услышав в нашей огромной квартире полную тишину, я бросила на пол ранец и направилась в кабинет с целью порыться на книжных полках. К тому времени я уже обследовала почти весь шкаф, но до верхних полок не могла добраться даже с помощью стремянки – все равно не хватало роста. И все же попыток не оставляла.
Приоткрыв дверь кабинета, я просочилась в образовавшийся небольшой проем и замерла, то ли в ужасе, то ли в шоке. Мой отец сидел за столом, держа в правой руке тот самый пистолет.
Лицо отца было почти белым, окаменевшим, так что я в первое мгновение даже не узнала его. По-моему, в это мгновение он тоже не узнал меня. Понимание – а вместе с ним и ужас, и шок – отразились на его лице уже в следующее мгновение. Он аккуратно положил пистолет на стол, не спуская с меня глаз. «Почему ты… – начал он, но голос был слишком охрипшим. Тогда он прокашлялся и повторил: – Почему ты не на экскурсии?» Я открыла рот, чтобы ответить, что экскурсию отменили, но у меня голоса не было вообще.
Спустя годы я не могла понять, что же меня так напугало. Ведь тогда мне и в голову не пришло, что отец собирался застрелиться. Он просто держал пистолет в руке. Ствол не был приставлен к виску. (Сейчас я уверена, что до последнего действия оставалось несколько секунд.) Скорее всего, я была потрясена антуражем: маска вместо лица моего папы, пистолет в напряженной руке, цепкая тишина, внутри которой все остановилось на эти секунды. Так и не ответив, я закрыла рот. Отец медленно встал, подошел ко мне, присел на корточки, взял мои руки в свои. «Ты же умеешь молчать, Аник…» Я кивнула. Я умела молчать. «Не говори никому об этом». Я снова кивнула.
Это была моя третья тайна от брата. И последняя.
Отец умер от очередного инфаркта через пятнадцать лет после этого случая. Я забрала шкатулку с пистолетом из ящика его стола и положила в свой – нижний ящик комода, туда, где лежала тетрадь с записью «Что случилось с AND»…
Пришло время достать его.
Из дома мужа я вернулась в родительскую квартиру, пустующую после смерти отца. Я точно знала: там, где Ян, меня больше не будет, никогда. Я снова живу здесь. Недолго. Может быть, до вечера. Или до завтра.
Я бросила сумку на пол в коридоре, прошла в свою бывшую комнату, раздвинула шторы. Здесь было чисто – Тамара по-прежнему раз в неделю делала небольшую уборку. Я увидела потертый коврик на паркетном полу, у моего старого дивана. Секретер, за которым когда-то я делала уроки. Старинный комод. Сейчас мне казалось, что прошла целая вечность с тех пор, как я оставила родной дом. Все тут было чужим и хорошо знакомым одновременно.
Я легла на диван, закрыла глаза и вскоре провалилась в глубокий сон, вязкий, как мед, черный, как зимняя мгла. Мне ничего не снилось. Только время от времени в черноте проносились яркие всполохи света.
Спустя несколько часов я очнулась. За окном было темно. По подоконнику постукивали редкие капли дождя.
Когда-то я думала, что нет жизни и смерти, а есть нечто третье, смутно и изредка ощущаемое каждым, кому выпал шанс провести определенный отрезок времени на этой планете. Чувствуя себя чужой в многомерной иллюзии, именуемой «жизнь», я предполагала, что являюсь отражением кого-то столь же нереального, и всё, что я вижу, и все, кого я знаю, тоже всего лишь отражения. Брат возражал мне. «Может быть, – говорил он, – где-то во вселенной существуют наши отражения. Но мы – реальны, потому что сами материальны и духовны и также можем создавать материальное и духовное». Конечно, он не видел брата Абдо, стоявшего в углу комнаты и улыбавшегося мне. Абдо был согласен со мной.
Сейчас он на пару секунд возник у окна, чуть всколыхнув занавеску, посмотрел на меня печально, пожал плечами, но потом кивнул.
