Лика Архарова сделала свое доброе дело – взяла из приюта бедняжку, брошенную прежними хозяевами. Но это не обеспечило ей пропуск в мою жизнь. Журналисты знали, что мы не даем интервью, не фотографируемся, не выступаем по телевидению и не одобряем статей о нас. Нам это было не интересно и не нужно. Более того: это могло нам навредить. Весь механизм «Феникса» был отлажен, как швейцарские часы. Все работало ровно, без перебоев. Но занимало абсолютно все наше время. Стоит дать слабину и побеседовать с одним журналистом – и шлюз будет открыт. Начнутся звонки, визиты в «Феникс» или домой. И так уже дважды папарацци проникали ко мне под видом визиторов. И один раз я чуть не поверила… В общем, вторжение в нашу жизнь, пусть даже с добрыми намерениями, могло помешать работе.
Публичность равно суета сует, бессмысленная, отнимающая драгоценное время, притягивающая лишних людей.
Все это я не хотела объяснять Лике Архаровой, даже несмотря на очаровательного Бусика, который всю нашу беседу просидел на коленях хозяйки, посверкивая веселыми черными глазками. Она же напоследок одарила меня взглядом, призванным расплавить на месте. А через пару дней написала полную желчи заметку о зазнавшихся «великих».
Могла ли она стоять за всеми безобразиями последнего периода? Я считала, что вряд ли, не того масштаба была ее обида, чтобы разработать такой макиавеллевский план. Байер соглашался со мной, тем не менее полагал, что нельзя исключать никого. Он проверил ее с помощью своего знакомого хакера и выяснил, что мы были правы. В ноутбуке Лики нашлось несколько черновиков статей о «Фениксе» и обо мне, все в негативном ключе, но все датированные самое позднее 2017 годом и все – незавершенные.
– Минус еще один, – сказал Байер, вычеркивая Лику Архарову из моего коротенького списка (результат поисков последних двух дней). – Но мы движемся в правильном направлении, Анна. Ищите дальше, у вас хорошо получается.
В начале девяностых мы жили, как большинство в те времена, – бедно. Я помню свои заштопанные в нескольких местах колготки, мои единственные, некогда розового цвета, быстро полинявшие и вытянувшиеся. В них я ходила в первый класс, а потом в них же – во второй. Я помню свой коричневый портфель, кожаный, сильно потертый, очень тяжелый. Прежде он принадлежал моему деду, кадровику на предприятии. Помню оторванную подошву на ботинке брата. Ее сначала приклеивали, а потом примотали изолентой. Помню мамино синее платье, в котором она целый год ходила на работу, раз в два дня его стирая.
