На несколько мгновений я замерла в воротах, рядом с охранником Михаилом, крупным бородачом из местных.
– У нас все спокойно, как всегда, – начал он, но я прижала палец к губам, и он понял, кивнул.
Я смотрела на стариков, укутанных теплыми пледами, сидящих под сенью деревьев, чья листва частично уже пожелтела, а местами рдела огненно-красным. Я знала, что мне опять нечего ответить на их главный вопрос.
– Анна! – воскликнул Федор Лукич.
Он первый поднял глаза и заметил меня. От волнения он привстал с кресла и чуть не упал.
– Сидите, сидите, Федор Лукич! – громко сказала я, идя к ним.
– Анна Николаевна! Аня! – вразнобой заговорили они.
Ощущение, остановившее меня в воротах дома, рассыпалось. Ощущение нереальности картины, оторванности от жизни. С кем оно связано – с ними или со мной? – я не успела понять.
Я присела на скамейку рядом с хрупкой Вероникой Игоревной, бывшей балериной, самой старшей из обитателей дома. Она взяла меня за руку своей иссохшей ручкой. Ее узкое запястье было унизано тремя тонкими серебряными браслетами-кольцами и одним широким, из черненого серебра.
– Анечка… Анна… Анна Николаевна… Какие новости о нем?
– Новостей нет, – ответила я.
– Но вы продолжаете искать? – требовательно спросил Федор Лукич.
– Непрестанно.
– И это правильно! – пылко сказала самая молодая – Манана Георгиевна. – Непрестанно и неутомимо! Я не верю, что Аким Николаевич мог исчезнуть вот так, без следа. Надо искать!
– Без следа… – прошелестела Сонечка, по-прежнему смотревшая в небо.
– Уходящая жизнь… – негромко произнес Степан Алексеевич, ни к кому не обращаясь. – Она здесь.
– Что вы имеете в виду? – нахмурившись, спросил Федор Лукич.
– Здесь – уходящая жизнь. Как убывающая луна. Это правильно. А он должен жить.
– Он – месяц ясный… – сказала, кивнув, уловившая мысль Вероника Игоревна. – Ему назначено восхождение. А убывание – наша доля.
– Поэтично, драгоценная Вероника, – проговорил Борис Борисович. – Но в целом верно. Так, Степан?
Степан Алексеевич не ответил. Он держал в больших руках с узловатыми пальцами огромную кружку, грел широкие ладони. Взгляд его почти никогда не останавливался на ком-то, только на чем-то. До конца восьмидесятых он бродил по стране с артелью, пока не повредил спину, упав с крыши строящегося коровника. Следующие двадцать лет он жил в деревне у дочки, а когда она умерла, ее муж продал дом, а тестя отправил в интернат для инвалидов. Оттуда Степан Алексеевич сбежал через несколько лет. Обитал на вокзале, где его увидел один из наших юристов. Привез к себе, отмыл, накормил, выслушал. Позвонил Акиму.
От прошлой непростой жизни у Степана Алексеевича осталась привычка не смотреть в глаза и мало говорить.
– А я его во сне видела, – сообщила Галина Васильевна, тоже из молчунов, так что все присутствующие, кроме давно живущей в собственном мире Хафизы, внимательно посмотрели на нее. Даже Степан Алексеевич мазнул взглядом по ее простому лицу с грубоватыми чертами.
– Когда? – поинтересовалась Манана Георгиевна.
– Как-то… – туманно ответила Галина Васильевна и замолчала.
Вероника Игоревна подождала продолжения, но его не последовало. Тогда она вновь повернулась ко мне:
– Анечка, детка, дорогая, вы же сообщите нам, если… Если найдете его?
Ее сухая ручка, бесплотная, легкая, чуть сжала мои пальцы.
– Когда вы его найдете, – поправил Борис Борисович.
– Когда найду… Я сообщу. Непременно.
Я собралась домой только вечером, около шести. Легкая грусть дымкой оседала во мне. Никто из стариков не болел больше обычного, но каждый свой приезд в каждом из них я отмечала ту самую «уходящую жизнь».
Охранник Михаил спал в своей будке, упершись бородой в широкую грудь. Я разбудила его, постучав согнутым пальцем в окошко. Он быстро вышел, смущенно бормоча извинения, открыл ворота. Я села в свою «Ауди» и уехала.
Смеркалось. Небо вдали было раскрашено ярко-красным, а надо мной уже темнело, почти сплошь затянутое бело-серыми облаками. Недавно прошел небольшой дождь, и шоссе еще влажно блестело, расстилаясь прямой линией до горизонта.
Я понимала, почему брат каждый раз задерживался здесь, с этими людьми. Тот заряд умиротворения, который я получила сегодня, казалось, исцелил какую-то часть меня – до того насквозь больную тяжелой, острой тоской. Все сейчас виделось мне не в столь мрачном свете, как раньше. Немного – совсем чуть-чуть – надежды, и еще меньше, но все-таки – предвкушения перемен, которые наконец грядут, принесут в мою жизнь нечто важное и нужное, – вот что смутными волнами колебалось сейчас внутри меня.
