Брат нанял рабочих, которые сделали в доме необходимый ремонт и привели в порядок сад. Были куплены кровати, тумбы, радиоприемники. Вскоре наша дача стала приютом для одиноких стариков. Из поселка каждый день приходили повар и горничная, она же сиделка. Жизнь, пусть на излете, медленная, размеренная, вернулась в покинутый дом.
Сейчас здесь жили восемь человек и медсестра.
Обычно брат приезжал с инспекцией раз в месяц. Это входило в наш распорядок жизни: периодически объезжать дома, говорить с жильцами, проверять условия их проживания. Но старый дом – наша бывшая дача – был на особом счету. Здесь словно сосредоточился смысл всего, что мы делали. Завершающий этап жизни. Ее поздняя осень. Как ни странно, именно здесь оказалось проще всего построить идеальный мир. Пусть крошечный, неприметный и незначительный по сравнению с тем, что бурлил событиями извне, но это был тот микрокосм, в котором все складывалось в точности так, как было необходимо. Тишина, покой, уют, благоденствие. Клетчатые пледы. Свежий чай. Хорошая библиотека. И справедливость. Потому что правильное окончание жизни – это тоже справедливость.
В этом месте была особая атмосфера гармонии, и брат, возвращаясь отсюда, излучал спокойствие и умиротворение. Словно в очередной раз осознавал, что этот дом – самое лучшее и самое правильное, что он сделал в жизни. Его вершина. Его кирпичик в устройстве идеального мира.
Теперь сюда ездила я. До исчезновения брата я бывала здесь с ним несколько раз и помнила каждого из жителей дома. Вероника Игоревна, Галина Васильевна, Манана Георгиевна, Хафиза, потерявшая память и все документы, Сонечка, с той же проблемой, Федор Лукич, Борис Борисович и Степан Алексеевич. Всем им было от семидесяти семи до девяноста пяти. Все они по тем или иным причинам остались одни, без жилья (кроме Федора Лукича, ушедшего из семьи сознательно и слонявшегося по пригороду полгода, пока его не встретили добрые люди и не привезли в наш приют).
Старость – целый мир. Его интенсионал состоит из огромного и многообразного множества. Память, опыт, тысячи малых и больших событий, тонкое ощущение и понимание окружающей среды, глобальное знание о жизни, пусть даже не оформленное в мысли, но глубоко прочувствованное за прожитые годы, страх и принятие близкой смерти, и у каждого – почти без исключений – пережитые потери.
Наши последние старики подобрались очень гармонично. Они проводили время в беседах и воспоминаниях, дарили друг другу на разные праздники открытки и сделанные собственными руками безделушки. А вечерами неизменно собирались в холле, даже самые нелюдимые. Играли в шахматы или в шашки, раскладывали пасьянсы, смотрели телевизор или старые фильмы из коллекции, собранной еще тетей Людмилой, пили чай с вареньем. Угрюмый, погруженный в депрессию Федор Лукич через несколько месяцев оттаял и начал присоединяться к обществу.
Как и все в той или иной степени причастные, старики очень переживали исчезновение моего брата. Приехав сюда сегодня днем, я застала их в тихом унынии. Стояла теплая безветренная погода, обитатели дома сидели в саду, там, где когда-то любили валяться на траве Бот, Гот и Гектор Семизарядный. Теперь здесь была устроена небольшая площадка со скамейками и деревянными креслами. Посередине стоял круглый стол, а на нем плетеные корзинки с баранками и пряниками. Горничная Марина разливала по чашкам чай. Сонечка тихонько напевала тонким дребезжащим голоском «По диким степям Забайкалья», устремив ввысь взор своих небесно-голубых поблекших глаз. Борис Борисович, бывший историк, преподаватель научного коммунизма, тощий и невысокий, как мальчишка, вечно замотанный в шерстяной шарф, с артритными пальцами и непропорционально большой лысой головой, негромко разговаривал с Федором Лукичом на любимую тему – политическую.
– Люди, которые делают революцию, Федор, – надтреснутым голосом рассуждал он, – думают о далеком будущем и не беспокоятся о ближайшем.
– Это идейные. Таких сейчас мало, – неторопливо отвечал Федор Лукич – широкий, крепкий старик с гривой белых волос и мягкими пышными белыми усами. – Современные революции – это театральные постановки, где главным актерам хорошо платят. А массовка, как всегда, получает гроши или просто дубинкой в лоб.
– Что ж, я склонен согласиться с тобой. Отказавшись от социализма, человечество оказалось на краю пропасти. Разрыв между бедными и богатыми слоями населения слишком велик, базис пошатнулся, надстройка вот-вот рухнет. Я всегда допускал наличие миллионеров. В конце концов, человек с умом, талантом и определенной долей удачи вполне может сколотить состояние. Но миллиардеров в мире быть не должно. Это противоречит всем законам, всем, даже физическим… – Он покачал головой. – Шутка, конечно. Но я печально смотрю в будущее… Да, печально… И вот это уже совсем не шутка.
– Нам-то что? Мы не доживем даже до ближайшего будущего, – мрачно заметил Степан Алексеевич.
– Будем оптимистами, – с тихой улыбкой промолвила Вероника Игоревна. – До вечерних новостей доживем обязательно.
