Но в девяносто пятом отец неожиданно купил машину, а потом импортный холодильник вместо древней «Юрюзани», пережившей несколько ремонтов. У нас появилась новая одежда. На обед мы стали есть не только макароны или гречку (с подсолнечным маслом / с луком / просто так), но также сосиски, мясо и курицу.
Много позже я узнала, что отец и его приятель Осинец с помощью одноклассника отца, занимающего какую-то крупную должность в банке, взяли кредит и купили ваучеры, а на них приобрели основной пакет акций завода, где они оба работали инженерами (а дядя Арик – бухгалтером). Вскоре на собрании акционеров, большинство которых были сотрудниками завода, они выкупили еще часть оставшихся акций. Так завод фактически перешел в их владение.
Полгода спустя Осинец погиб на охоте в результате несчастного случая. И, поскольку он не имел наследников, его доля перешла моему отцу.
Он оказался хватким и предусмотрительным бизнесменом и быстро пошел в гору. Мама – учитель начальных классов – стала одеваться не хуже директрисы, муж которой, по слухам, был криминальным авторитетом. Мне купили легкий школьный ранец, брату – пейджер, а отец приобрел себе мобильный телефон – большую черную трубку с антенной.
К двухтысячному году отец входил в пятерку самых богатых людей города. Из этой пятерки он был единственным, кто заработал свой капитал честно. Конечно, если не считать хитрой схемы с приобретением акций завода, которая была, как смущенно говорил сам отец, «авантюрой чистой воды». Но завод погибал. Его собирались закрывать, тысячи работников увольнять, а землю продавать, так что та авантюра спасла всех причастных от печального финала.
Через год завод уже обеспечивал продукцией всю Россию, а еще через несколько лет отец заключил контракты с зарубежными клиентами. Сейчас именно этот завод покрывает почти половину наших расходов на «Феникс».
Тогда же, в двухтысячном, у нас появилась дача – двухэтажный каменный дом с огромным участком, бо́льшую часть которого занимал сад. Мама, всю жизнь мечтавшая жить за городом, лишь несколько раз успела побывать на этой даче. Она умерла от рака в две тысячи первом.
Постоянно там жила сестра отца Людмила, старше его на двадцать лет, дочь от первого брака его матери, а мы лишь приезжали иногда.
Людмила завела первую собаку – английского бульдога Гектора. Он переехал к нам в пятилетнем возрасте от соседей, с миской, мячиком и родословной, где значилось, что зовут его Гектор Джулиус II. Это был низкорослый мускулистый пес с мощной грудью и короткими сильными лапами, похожими на лапы скульптурных львов около городского драмтеатра. Соседи собирались его усыпить, поскольку у их маленькой внучки обнаружилась астма. Людмила, перебравшаяся к нам из Подмосковья после смерти мужа, одинокая и склонная к депрессии, полюбила Гектора слегка сумасшедшей любовью старой тетушки к домашнему питомцу. Пользуясь флегматичным нравом пса, она постоянно пыталась затащить его к себе на колени. Иногда у нее это получалось. Гектор был очень тяжелым, а тетя Людмила – слабой, тощей, как старая доска, по которой прошло уже столько ног, что она истончилась и высохла. Но когда ей все же удавалось водрузить его на свои костлявые колени, обтянутые подолом тонкого шерстяного платья, оба – пес и хозяйка – смотрелись восхитительно. Бело-коричневый Гектор, тяжело дышащий, раскормленный, широкий как тумбочка, и Людмила – узкая, сухощавая, бледная, тоже, кстати, тяжело дышащая, поскольку потратила немало сил на то, чтобы поднять собаку. При этом у нее был довольный и торжественный вид. Аким, наблюдая такую картину, говорил, что эти двое – воплощение вселенского одиночества. Русская готика. Отчаяние с оттенком величественности.
Гектор прожил на даче еще шесть лет. Он любил бродить по саду, время от времени валясь на бок и лежа с высунутым языком, словно собирался умирать. Потом, посучив в воздухе толстыми лапами, с трудом вставал и вновь отправлялся в путешествие по лабиринтам между деревьев, в густой траве.
Папа прозвал его Гектор Семизарядный за способность часто и помногу гадить.
Вскоре после воцарения в доме Гектора брат привел найденного им в кустах Бота, крошечную серо-бурую дворняжку, а чуть позже я – Гота, кокер-спаниеля, выброшенного из проезжавшей мимо поселка машины. Оба они пережили Гектора всего на полтора года, уснув вечным сном в один день, в декабре две тысячи восьмого, после того как сожрали подкинутую кем-то отравленную колбасу.
И вот после смерти отца мы с братом приехали на дачу. Она была пуста. Тетя Людмила умерла три месяца назад, тоже от инфаркта. В доме уже появился запах сырости. От Людмилы здесь остались несколько вязанных крючком кружевных салфеток, косметичка с целым набором таблеток и большая коробка из-под сапог, набитая старыми письмами; от собак – погрызенные резиновые игрушки, валяющиеся повсюду. Участок зарос травой. Под яблонями и грушами лежали сгнившие плоды.
