Мимолетно вспомнился тот сон – вересковая поляна, лебединое перо, медленно опускающееся к моим ногам, – и на сей раз он не вызвал никаких эмоций. Это был уже просто сон и больше ничего. Еще мимолетнее вспомнился пассаж Сонечки, произнесенный ею странным лилипутским голосом, буквально час назад, когда из-за дождя мы перебрались из сада в дом: «Кто умер – тот жив, а я живу вечно, я вечная, как река!» Кто-то произнес, вздохнув: «Сонечка, Сонечка…» Все это сейчас казалось чужим и полузабытым, сродни внезапным воспоминаниям из далекого прошлого, хоть и было совсем недавно.
Я проехала не больше двух километров, когда почувствовала что-то неладное. Машина, с которой я обычно сливаюсь в одно целое, стоит мне только сесть в водительское кресло, невидимо, но ощутимо отделилась от меня. Словно лопнула натянутая между нами струна. Через несколько секунд рыжий зверек – кошка или белка – метнулся через дорогу прямо передо мной, я резко нажала педаль тормоза, но ничего не произошло. Машина продолжала свой ход.
Мне повезло. Обычно я сразу давлю на газ и еду хоть и в пределах дозволенной скорости, но именно что лишь в пределах, ближе к верхнему. Но в этот раз, погруженная в мысли и непозволительные чувства, окруженная безлюдным простором, я ехала довольно медленно, как будто, прежде чем сорваться с места и полететь к дому, мне надо было прийти в себя, очнуться.
Я приметила впереди низкое небольшое дерево, даже скорее куст, с толстым стволом и множеством переплетенных между собой кривых веток, пробившийся сквозь песок, выползший почти на обочину, и направила машину к нему. Удар все равно получился сильным. Меня основательно тряхнуло, но главное было сделано – врезавшись в куст, машина остановилась.
Только через пару минут я заметила, что сердце так и прыгает, колотится изнутри, словно хочет пробить дыру в грудине и выскочить наружу. Перед глазами мелькали звездочки, пальцы рук стали холодными.
Нащупав в кармане ветровки телефон, я достала его и уставилась в темный экран, стараясь собраться с мыслями. Так… Что я должна сейчас сделать? Позвонить, да, но кому? Моторика пальцев включилась прежде мозга. Я нажала на контакт «Байер».
Он молча выслушал меня. Повисла короткая пауза, потом он сказал:
– Вызовите эвакуатор, пусть отвезут машину в автомастерскую. Ту, которая в конце улицы Ленина. Механик Андрей, он сегодня работает до десяти. А я сейчас приеду за вами.
– Не надо. Доберусь на такси. Эдгар Максимович… Это наверняка он. Я уже не верю в случайность.
– В случайность я, естественно, тоже не верю. Мобилизуемся. Расширим поиск, пройдем частым гребнем по всем делам, проверим всех возможных недоброжелателей, на этот раз даже самых маловероятных. Ему, похоже, надоело играть, начал атаковать всерьез. Так что… Будьте осторожнее, Анна. Настолько, насколько это вообще возможно.
– Я и так скоро стану параноиком.
– Я был бы не против. В нашем случае это даже полезно.
«–
После того как эвакуатор увез мою машину в автомастерскую, я на такси уехала домой. Там, вкратце рассказав Леве, что произошло, я позвонила человеку, который без проблем мог одолжить мне хорошую машину, а главное – был нашим с братом лучшим другом. Оперный певец Олег Орловский, или попросту Олли, еще в июне вернулся с гастролей по Европе и с тех пор безвылазно сидел в своем огромном загородном доме, репетируя партию Эскамильо для новой европейской постановки «Кармен».
Дважды над ним нависала угроза отстранения от участия в этой опере. Его пытались загнать в рамки, за пределы которых подавляющее большинство с некоторых пор опасалось даже высунуть нос. Но Орловского унять было невозможно. Он всегда говорил то, что думает. И только «колдовской баритон» (так писали в западной прессе) пока еще удерживал его на прежних позициях, завоеванных трудом и талантом.
Он имел фееричную биографию, хорошие журналисты обожали его за то, что интервью с ним всегда были интересными, но при этом – всегда на грани ныне дозволенного. А чаще – за гранью. Плохие журналисты по тем же причинам избегали встреч с ним.
«Не создавайте новой морали, – говорил он, – старой вполне достаточно. Будьте честны, не называйте “особенным” больного, от этого ему не станет лучше. Он не особенный, он такой же, как вы, просто болеет. Если вам жаль его – помогите, если нет – не надо лицемерия, молча пройдите мимо».
Бывший автогонщик, боец без правил, путешественник, к двадцати четырем годам Орловский решил осуществить давнюю мечту и начал петь. Он за три года окончил консерваторию и сразу был принят в городской оперный театр. С этого времени его карьера быстро пошла в гору.
По местному телевидению несколько раз показывали отрывок из его интервью с американским журналистом.
